По традиции отвечу

Prosodia опубликовала статью Владимира Козлова, критикующую полочную «Историю русской поэзии». К главам о веках с XI по XIX у критика нет замечаний, чего не скажешь о главах про вторую половину XX века и начало XXI. «Как это ни удивительно, но написал весь этот раздел (более 300 страниц) один автор — Лев Оборин». 

Как это ни удивительно, но Козлов почему-то не заметил, что этот раздел написали три автора — Лев Оборин, Александр Архангельский и Валерий Шубинский. Так что и финальный повтор этого упрёка — «Если бы обзор поэзии последних сорока лет русской поэзии в проекте писался не одним человеком, а хотя бы минимальным коллективом автором [sic]…» — приходится отнести к странной невнимательности рецензента. Может быть, ему поперёк горла именно я, но за коллег Архангельского и Шубинского как-то обидно. 

Я готов принять часть замечаний — но не со смущением, а с недоумением: «Вы так говорите, как будто это что-то плохое». Разумеется, «История русской поэзии» — обзорный, а не монографический текст, сделанный вполне традиционным (о традиции см. ниже) способом. Этот способ не единственный. Можно построить историю русской поэзии как череду портретов особо выдающихся авторов — это способ ещё более традиционный, смахивающий на «историю генералов». Можно — и это был бы очень интересный опыт — сделать историю русской поэзии историей тем и мотивов (прекрасный пример для классической лирики — недавняя книга Ирины Сурат). И, разумеется, при обзорном подходе что-то упускается. А по каким причинам? У Козлова свои соображения: «Ведь совершенно очевидно, что в стан авторов „патриотического лагеря“ Кублановский угодил с самого начала своей творческой деятельности, и фигурой для русской поэзии он является гораздо более значительной, чем промелькнувший яркой кометой Губанов» — как минимум второе мне как раз не очевидно. Кто там из традиционалистов писал о беззаконной комете в кругу расчисленном светил? Упрёк тут, впрочем, в политической тенденциозности. И этот упрёк Козлов, как ему кажется, делает иезуитски обоюдоострым: Кублановский и Олеся Николаева скупо упомянуты, возможно, потому, что «не проходят по идеологическому принципу», «и по тому же принципу не отметено множество имен, рядом с которыми приходится теперь ставить пометку „внесен в реестр иностранных агентов“». Кто же эти недостойные? Может, Козлов их назовёт? Страшно представить себе, что у Минюста РФ поэтический вкус лучше, чем у главреда солидного журнала! Причина попадания или непопадания тех или иных поэтов в книгу — во, первых, соображения автора о важности ими сделанного, во-вторых, вечная беда имени Козьмы Пруткова — необъятного не обнимешь. 

Основной пафос статьи Козлова — защита неотрадиционализма, которому в книге «Полки» не нашлось места. «Для поэтов, которые выбрали для себя работу с поэтической традицией, в книге рассеяно множество определений — „наследники акмеизма“, „поэты, тяготеющие к диалогу с большой русской поэтической традицией“… „авторы неоклассического направления“…» — цитирует Козлов. Всё правда; только ещё для этих поэтов в книге есть целая тридцатистраничная глава, которой, разумеется, дело не ограничивается. Хоть какое-то рабочее определение традиционализма, которое будет отделять интересных поэтов от просто эпигонов, повторяющих зады за школьными учебниками и советскими толстыми журналами, состоит именно в этом — «диалог с традицией», и диалог этот может вестись на разных уровнях. Писать в рифму или отсылать к греческим мифам ещё не значит быть традиционалистом; сознательно ориентироваться на «золотой век» — значит, и во втором случае пространство для того, чтобы сделать что-то новое, крайне невелико. Полагаю, все, кто этого в 1960–2010-е действительно достиг, в книге упомянуты. Чтобы доказать, что это не так, Козлов прибегает попросту к неправде: «Кушнера с Чухонцевым и вовсе ни к одному сообществу отнести невозможно, а потому значительными фигурами в этой версии истории русской поэзии им было стать не дано. От самих-то поэтов не убудет, их значимость для русской поэзии очевидна для существенной части поэтического сообщества. Но в какой истории русской поэзии она отражена? Точно не в этой». Отдельно Кушнеру в книге посвящено две страницы, а Чухонцеву — полторы, кроме того, они не раз упоминаются на других страницах, причём не только их стихи 1960-х, но и вещи последних десятилетий.  

«Разбирая краткие характеристики героев, совершенно невозможно понять, в чём смысл их „неоклассичности“», — пишет Козлов. Может быть, может быть. Так в чём он, этот смысл? Проблема защиты неотрадиционализма в том, что ему не даётся определения. Традиция — это что? Когда в рифму? Когда родные просторы? Когда включили в школьную программу? В отличие от статьи Козлова, книга «Полки» пытается в этом разобраться — например, в таком пассаже: «Всегда рискующая скатиться к инерции неоакмеистская поэтика… находится в любопытных отношениях притягивания-отталкивания с поэтикой постакмеистской, воспитанной во многом на тех же образцах, но впитавшей открытия неподцензурной культуры советского времени, усвоившей и важность разговорной, внелитературной речи, и значение языкового сдвига. Традиционная просодия здесь — всегда „плюс что-то ещё“». Вот об этом «что-то ещё» я в своих главах книги и старался поговорить. А просто традиционная просодия — этим пусть займётся журнал Prosodia.