По пути в лимб

По пути в лимб


Вид на город был, конечно, прекрасен. Я намеренно остановился, любуясь им в последний раз.


Честно говоря, всё это так странно... Я чувствую, как развеваются мои волосы на ветру, как яркое солнце греет меня своими лучами. Я чувствую всю кипящую в городе жизнь, которая вернулась в него так же быстро, как и исчезла всего несколько часов назад. Однако внутри я совершенно пуст.


Безусловно, нет никакого груза на плечах, нет ни сомнений, ни тревог, но вместе с ними, как казалось мне, растворилось и всё прекрасное, что хоть и с натяжкой, но всё же когда-то было во мне. И хоть я должен быть благодарен судьбе за такую поблажку, ныне я не ощущаю абсолютно ничего. Ни положительного, ни отрицательного.


И вот меня вновь сковали, возможно, прочнейшие цепи Йокогамы, ибо я есть грех этого мира — одарённый, способный перерождаться в своих убийц. Меня уводят и запирают в сырой, надёжно охраняемой камере. Но это, конечно, временно. С минуту на минуту они могут вернуться и навечно запереть меня в лимбе, откуда мне уже точно будет не выбраться. По крайней мере самостоятельно.


В соседней, такой же сырой и охраняемой камере, сидел знакомый мне человек. Он смотрел на меня с виноватым и непривычно тоскливым для него видом. Мне было всё равно. Он говорил мне что-то. И так как мне совершенно не хотелось слушать, он решил перейти на крики. Нас разделяла лишь решётка, так что, как бы мне ни хотелось проигнорировать его, не услышать его слова было просто невозможно.


— Фёдор! Ты ведь всё-таки жив, так давай поговорим, Фёдор! Прошу, скажи что-нибудь... Хоть что-то!


Конечно, он волновался. В его глазах я был единственным, кто смог понять его. Сама концепция этого настолько затуманила его разум, что он ни раз называл меня своим лучшим другом. Однако интересна ему, очевидно, лишь та сторона меня, что понимает его. Он совсем не заинтересован во мне как в человеке или друге и... Стоит ли говорить, что в конце концов я и по сей день совершенно не понимаю его. Мне банально не нужно понимать его, когда он даже не способен понять сам себя.


— Фёдор, я... Я...


После этих слов он в кои-то веки замолк, настолько склонив голову, что я больше не мог разглядеть его лица. Да и надо ли мне это? Вопрос риторический.


В воздухе повисла мёртвая тишина. Я неосознанно начал обдумывать, кем же был этот человек.


А этот человек был лишь одним сплошным грехом. Одарённый, владеющий шинелью, способной свободно летать сквозь пространство и время. Однако сам он, Николай Гоголь, летать совершенно не умел, хоть и всю свою осознанную жизнь стремился к свободному полёту. Это было нелепо. Нелепо настолько, что мне хотелось рассмеяться ему в лицо ещё в первую нашу встречу. Он совершенно не понимает философию собственной свободы. Мне всегда было его до смешного жаль, но сейчас я не чувствал к нему совершенно ничего. Мне в целом нечего было чувствовать.


Организм как на зло не засыпал. Мне захотелось значительно сократить время до собственного изгнания в лимб, однако сколько бы я не пытался, ни одной моей клетке спать совершенно не хотелось. Ах да... Напоминает об одной ситуации, когда мне пришлось на время остановиться с Николаем в одном отеле. Мы забронировали комнату и разговаривали там о всякой чуши. Кровать там была двуспальная и только одна, так что, соответственно, пришлось делить её с ним. Отчётливо помню лёгкий привкус дорогого вина и нараспашку открытое на ночь окно, а вместе с ним и бережно обволакивающий наши тела ветерок.


***


— Знаешь...


— М?


Щёки пылали розовым. Хорошо хоть, что Фёдор этого не видит... Мои пальцы уже машинально перебирали косу. Кажись, даже самых простых приятных слов своему другу я никак не мог сказать без запинок и долгих раздумий над формулировкой. Вот весело-то будет, когда он узнает, что я вижу в нём нечто большее, чем просто друга.


В любом случае, собраться с мыслями желательно именно сейчас. Не могу позволить им найти нас раньше, чем я скажу ему это напрямую. Глубоко вдохнув, я-таки продолжил.


— Ты мне очень дорог, Федь... Дороже всех на этом свете и...


И вот он вновь льёт свои чувственные речи. Он и вправду до невозможности наивен, если думает, что я отвечу на них взаимностью, что дослушаю их до конца. Извольте, они слишком скучны.


— Знаю. Ты мне тоже не безразличен.


Сердце пропустило удар... От этих слов мне стало так тепло на душе. Невероятно, как настолько простые и искренние слова со стороны Фёдора могли влиять на меня с такой безграничной силой! Я вдруг забыл все свои внешние тревоги и опасения, отпустил наконец растрёпанную косу и ещё долгое время не мог заснуть, пребывая в экстазе и глупо улыбаясь. За это время даже Феденька заснуть успел, хотя он был далеко не из тех, кто легко и быстро засыпает! А ведь я, идиот, даже не успел пожелать ему спокойной ночи!


Повернувшись к другу, я только сейчас заметил, что натянул всё одеяло на себя. И он... Даже ничего не сказал, совсем ничего?! Как же так, ох, как же так! Мысленно ругая себя, я осторожно обернул его в одеяло. Да, вот так ему точно будет теплее!


— Спокойной ночи, Федь.


Прошептал я ему, заснув со спокойной душой.


***


За Николаем пришли первыми. Что неудивительно, так как когда привели меня, он уже ждал своей очереди здесь. Его должны признать абсолютно вменяемым, а затем казнить. Хотелось бы сказать, что здесь наши с ним пути обрываются, однако это было бы ложью, ведь они и никогда не пересекались.


Несомненно, он был отменным иллюзионистом и фокусником, однако, к великому сожалению, ни один из его трюков не поможет ему сбежать отсюда. А его шинель, должно быть, сожгут. Ну и пусть — это наверняка к лучшему.


— Фёдор...


И опять он обращается ко мне. Совру, если скажу, что до сих пор не испытываю к нему никаких чувств, однако сейчас они не самые положительные. Что ему теперь от меня надо? Должно быть, у него есть последние слова, адресованные лично мне. Как жаль, что мне наплевать.


Не получив никакой реакции, он всё равно продолжил.


— Спасибо.


Не уверен, плачет ли он или нет, по голосу сказать было практически невозможно, особенно если учитывать, что мне не хотелось его слушать. Опять он благодарен мне за то, что я его понял. Как же меня это достало. Лучше бы его вообще здесь не было. Лучше бы он жил без понимания как такового. Такой как он в любом случае не заслуживает понимания. Лучше бы я никогда не встречал его. Лучше бы...


— Спасибо... За то, что родился.


...


Чего?


Меня словно разбудили от безумно долгого и мучительного сна. Как только я осознал, что только что услышал, было уже поздно — его увели в другое помещение. Это означало, что я больше никогда его не увижу. Но... Что это вообще было? Его последние слова тронули меня до глубины души. За всю мою невозможно долгую и бесполезную жизнь никто и никогда не говорил мне подобных слов. Я наконец осознал, кем являлся для меня Николай. Он был моим другом. Мне никогда не нужна была книга. Мне никогда не нужно было лишать жизни что одарённых, что простых людей. Я столько раз отвергал его, относился к нему, мягко говоря, пренебрежительно, но он всё продолжал следовать за мной... Неужели это и был его план с самого начала? Неужели он хотел, чтобы всё так обернулось? Неужели он ждал этого момента, чтобы сказать свои последние слова и полностью сломать меня? Почему он никогда не говорил мне этого раньше? Столько вопросов. Должно быть, мне с самого начала было не суждено его понять.


Пока меня проводили в лимб, я рыдал. Я безудержно рыдал, кажется, впервые в своей жизни почувствовав вину за содеянное.

Report Page