По эту сторону моря
Связь у Скайпа говно. Как и интернет. Как и всё, что происходит в последнее время.
Никаких изменений, безнадега во все стороны, изредка сменяющаяся злой эйфорией, острыми приступами творческого запоя с обыкновенным пополам, позволяющими выкричать все накопившееся отчаяние, вытащить из грудной клетки пригоршню ржавых от крови гвоздей и швырнуть в лицо слушателям.
Люди любят душевный эксгибиоционизм. Твари.
Модем бодро мигает лампочками в темноте комнаты. В компьютерном клубе со скоростью наверняка было бы лучше, но это совсем не тот разговор, чтобы спиной чувствовать чужой присутствие.
В Лондоне еще даже не полночь, Марк возмутительно бодр для школьника, у которого экзамены на носу и тоже хватает проблем в жизни.
Изображение виснет, дробится на квадраты, но можно угадать, как он трет костяшкой указательного пальца нос, как смотрит исподлобья, и камера безжалостно ломает знакомые черты лица, уводя их в шумную черноту.
Всякие бесполезные "я скучал" дробятся об помехи. Аве скайпу, не телефонная связь. Будь он проклят.
Марк хмурится, говорит тихо-тихо, прижимая микрофон гарнитуры ко рту, задевая его губами. Скребет по поролону, и этот шорох почему-то слышно так отчетливо, словно нет расстояния, нет микрофона и наушников, и от ощущения фантомного прикосновения так и тянет почесать ухо.
Мирон еще держится.
Выслушивает, потом открывает рот, чтобы начать преувеличенно бодро рассказывать, как у него всё заебись, чтобы не сорваться на безнадежное нытьё, и натыкается на внимательный взгляд, не прямо в глаза, чуть ниже, Марк же не в камеру смотрит, на экран. И не может выдавить ни слова. Даже через помехи, даже через объектив дешевой вебки взгляд держит - не оторваться.
Пропасть, из которой очень трудно выбраться.
Взрослый, тяжелый взгляд.
Накатывает липкий стыд. Здесь, у Мирона - целая страна, говорящая на его языке, и несколько человек, заинтересованных в злом эмси. Не стадионы, не концертные залы, но и полупустой клуб - уже концерт, двадцать человек - уже аудитория. Марк в Лондоне делает рэп на русском, так, как делал сам Мирон. Нет, не так. По-своему, поступательно, вдумчиво, максимально-честно. Без той злости, что раз за разом толкала Мирона вперед.
Вода точит камень. Марк - бескрайнее море, темная соленая вода, под поверхностью которой достаточно водится чудовищ, способных заткнуть за пояс всех чертей с самим Сатаной во главе.
Они молчат, время послушно считает трафик, темнота расплывается фиолетовыми артефактами вокруг коротко остриженных светлых волос.
Они молчат, и становится легче. С Марком не надо кричать о боли, выплескивать злость. Ледяные волны катятся к берегу, остужают горящую кожу.
Мирон благодарно улыбается, выдыхает медленно. Обещает прислать демку и расспрашивает про Грин Парк. Знакомые имена - заклинание, напоминание, опора, импульс, чтобы продолжить движение. Протянутая через море рука, о которую можно опереться, снова подняться на ноги и сделать шаг.
И так хочется задремать под этот убаюкивающий голос, но Мирон с сожалением желает Марку спокойной ночи и выключает компьютер. Аудиопомехи все еще гудят в ушах, как море.
Марк поступает в колледж. Справляется, вывозит, впахивает изо всех сил. Его нет онлайн, он пишет короткие сообщения в твиттер и длинные послания в аську. На фоне основательного подхода к музыке - почти без запятых, сплошным потоком сознания, мешая въевшийся под кожу английский с русским. Мирон читает их на бегу, в дороге, пишет бесконечные ответы, уткнувшись в телефон, отправляет ссылки, прикрепляет фото. Жизнь в дороге оставляет куда меньше времени тяжелым мыслям. Если двигаться вперед, рано или поздно кто-то пойдет за тобой, кто-то окажется рядом, плечом к плечу, кто-то подхватит, когда оступишься. В это хочется верить, даже получив от судьбы по ебалу. Даже продолжая раз за разом прокручивать это в голове самыми темными ночами, когда не убаюкает ни стук колес поезда, ни шум автомобильного двигателя.
Где-то в Лондоне Марк делает свою музыку. Это константа.
Показывает редко, неохотно, ему всё не то и не так.
Мирон всё бежит и бежит, торопится, говорит с аудиторией, задыхается от эмоций, собирает людей, а Марк - пишет музыку и длинные сообщения. Ищет и никак не может найти.
Мирон надеется, одна из дорог приведет в тому моменту, где они сядут друг напротив друга и получат возможность нормально поговорить. Нормально помолчать. Без пропущенных знаков препинания и аудиопомех. Он просто не может не идти, даже если впереди только мираж, неуловимая фата-моргана, дробящая цель на искаженные осколки.
Но и мираж — отражение реальности, пусть и далекой. Главное не останавливаться.
Мирон не останавливается. Там, где недостаточно просто идти, неплохо справляется самолет. Темная вода далеко внизу притягивает взгляд, по ней бегут золотые солнечные блики — не разглядеть, что там, в глубине.
Лондон не принимает. Ни как гостя, ни как блудного пасынка. Встречает холодно, никак не выделяя из толпы восторженных туристов. Марк отдувается за двоих, улыбается, тянет за руку прочь из толпы, ухватив за плечо, сжав крепко - не вырваться. Мирон и не собирается, он соскучился за долгие годы синтетического интернет-общения, цифровой обманки, не позволяющей при встрече сгрести в охапку, осознать, как вымахал вчерашний мальчишка.
Мирон наверстывает за все годы.
Город поддается под натиском эмоций, раскрывает осклизлые серые створки ракушки, расцветает огнями витрин, разгорается, и в этом свете Марк - у себя дома, это видится, это чувствуется, ощущается всей кожей. В красных и синих огнях, в белом свете витрин, в бесконечном гуле людских голосов. Чувствует ли это сам Марк, Мирон не торопится спрашивать, он смотрит во все глаза и укладывает память в строчки, которые даже до заметок телефона не доберутся.
Не тот формат искренности, не знакомые ржавые гвозди, что-то еще более настоящее, обоюдоострое, жгущее горло, как неразбавленный вискарь.
Любая дорога заканчивается. В тот момент Мирон отчаянно жалеет об этом и никак не может сосредоточиться на цели пути. Бит не цепляет, прокатывается легкими волнами, но Марк отчего-то уверен, это - то, что надо Мирону.
И в конечном итоге, пачку сигарет спустя, он оказывается прав. В ракушке Лондона Порчи - жемчужина. Эта странная ассоциация ложится в копилку остальных бестолковых морских сравнений. К ненаписанным строчкам и несказанным "я скучал".
Марк остается в Лондоне.
Обнимает крепко, машет рукой на прощание, и под улыбкой проглядывает хмурый, глядящий исподлобья подросток, такой, каким много лет назад он один раз уже остался за спиной, смотрел вслед, и Мирон долго-долго боялся обернуться. Пока не оказался по ту сторону моря, пока расстояние не отобрало возможность повернуть назад.
Ничего не поменялось.
- Иди, - говорит Марк.
Не отпускает, не благословляет, роняет слово тяжелым камнем в темную глубину.
Это больно. Мирон собирает эту боль в ладони и берет с собой.
Впереди долгий путь.
Аве мобильному интернету. Будь он проклят.
Так легко обмануться, слушая в наушниках знакомый смех, меряя шагами город. Марк шуршит и стучит чем-то на фоне, микрофон цепляется за кожу, за одежду, шорох то и дело меняет интенсивность - ходит по комнате. Уборку затеял?
На самой грани слышимости - бодрый бит, его даже шум машин по эту сторону не перекрывает.
- Вроде собрал, - Марк выдыхает, звучит довольно, солнечно.
Над головой удивительно ясно, и Питер словно в его голосе греется, Мирону жарко в расстегнутой куртке.
- Что собрал? - как же хорошо - просто говорить.
Не зависеть от медленного интернета, от зависающего компьютера, от часовых поясов.
- Чемодан, - на фоне отчетливо слышно звук застегиваемой молнии.
Славный город Санкт-Петербург полыхает под непривычно жарким, обжигающим солнцем.
Остановившись, Мирон прижимает пальцами наушник. Пластик тоже теплый.
Слишком много тепла, острая нехватка прохладной морской воды, пронизанной солнечными лучами, совсем светлой у берега, ледяной в глубине. Жизненно-необходимой.
Поверить сложно.
- Самолет вечером, - говорит Марк.
Как же здорово - просто разговаривать.
И куда лучше будет — снова крепко обнять.
Наконец - по эту сторону моря.