Членовредители

——————————————

Что может быть хуже, чем просыпаться после неудачной попытки суицида? Ладно, может есть вещи и похуже, но вы только представьте:

Вы открываете глаза, перед ними всё мутное. Вы лежите в ванной комнате, на ледяной плитке, тело обливается холодным потом, но вы почти этого не чувствуете. Над вами силуэты, лица которых вы не можете разглядеть из-за помутненного рассудка. Но вы догадываетесь, что это врачи и мама. Хотя, в этот момент, никаких эмоций не испытываете. А потом опять большая рваная дыра в памяти, и вдруг раз – вы уже на больничной койке, под тусклым светом люминесцентных ламп. Капельница, иголка неприятно ощущается под кожей. Пахнет спиртом и какими-то лекарствами, судя по всему. Так всегда пахнет в поликлиниках и больницах. У вас нет сил, вам больно, плохо, подташнивает. И внезапно вспоминаете черты лица, которые прежде вам казались размытыми. Мама плакала. Её голубые, столь родные глаза блестели от влаги, белки раскраснелись, веки опухли. Она рыдала, не понимая, зачем. Что она сделала не так, где свернула не в ту сторону в процессе вашего воспитания? От этого больнее всего. Рассчитывали на то, что не проснётесь, и уже будет всё равно. Надо было пихать в себя ещё больше таблеток, или вовсе засунуть два пальца себе в глотку, чтобы остановить всё это, пока не поздно. Представили? Жутко, правда? А вот ему и представлять не надо было.

Даниле Кашину, рыжему, высокому, голубоглазому пареньку на тот момент было всего шестнадцать лет. Учился он в музыкальном колледже, друзей особо не было, но ему, как он говорил, они и не нужны были. Психика у мальчишки была расшатана с детства, по большей части из-за маминого ухажёра. Своего настоящего отца он видел один раз в жизни, и то, в живых его уже не было. И Светлана, мама Данилы, нашла себе нового парня. Сначала он казался мальчику неплохим, и мама улыбалась с ним чаще. Но позже, оказалось, что он тот ещё чёрт. Пил каждый божий день, деньги тратил на азартные игры и без зазрения совести отдавал букмекерам. Проще говоря, был зависим от казино и ставок на спорт. В семье доход и так был не большой, а из-за него они могли и вовсе оказаться на улице. Более того, этот индивидуум позволял себе поднимать руку на Светлану и иногда даже на маленького Даню. Благо, та в итоге с ним рассталась. Но это животное, в теле адекватного на первый взгляд мужчины, оставило на психике Кашина большой отпечаток. А теперь всё стало слишком плохо. В семье опять не было денег, юноша расстался с девушкой, сильно ухудшились его отношения с матерью, а та апатия, которую он испытывал всё это время, переросла в нечто большее. В ночные истерики, в мысли о самоубийстве, редкие самоповреждения, например избиения бетонной стены с текстурными обоями кулаками, после которых на костяшках оставались раны, в ненависть к социуму до такой степени, что когда рыжеволосый замечал на себе случайный взгляд прохожего или соседа по парте, его начинало слегка трясти и подёргивать. Один только факт существования людей причинял ему физическую боль. А теперь, кажется, он наконец понял, что больше всего ненавидел себя.

————————————————

Пару дней в реанимации, сдача анализов, документы. Мелькающие перед глазами каждый день новые, размытые лица. Объятия матери в очередной раз, и по итогу, как Данила и ожидал, он попал в психиатрическую клинику. Первый день, как все новенькие, он провёл в изоляторе. А позже, его заселили в общую, трёхместную палату. Была б его воля, Кашин предпочёл бы остаться в изоляторе. Но, увы, это невозможно, ведь анализы показали, что никакими вирусами остальных он не заразит.

Первый день прошёл ужасно. Новое место, толпа психов и хмурые санитары, смотрящие на больных свысока, как на дворовых грязных щенков. А самое главное – никотиновая ломка. Такой силы, что доселе голубоглазый не испытывал. До судорог нижних конечностей и усиления нервных тиков. Жаль только, что уталить эту неестественную потребность он не мог. Из больницы бы не выпустили, да и совершеннолетия он пока не достиг. Ещё и сигарет, разумеется, с собой не было, так что оставалось терпеть, и пытаться не вслушиваться в разговоры соседей по палате. Они, кстати, были неплохими ребятами, но Данила ничего общего с ними иметь не желал, ведь ненависть никуда не делась, а наоборот, усилилась.

Одним из них был Илья. Брюнет, чьё бледное тело было вдоль и поперёк усыпано родинками. Попал он сюда по той же причине, попытка самоубийства. Только таблетки не ел, а вскрыл вены. Едва спасли, клиническая смерть пятьдесят секунд. А сейчас, даже в этом ужасном месте и со шрамами на руках, улыбается, и увлечённо что-то говорит своему товарищу Коле.

Коля был кудрявым блондином. Вполне симпатичным, с такой внешностью ему хоть в фильмах сниматься идти. Да вот только помешало его светлому будущему шизотипическое расстройство личности, из-за которого у юноши появилось пристрастие к селфхарму.

Парни сначала пытались найти общий язык с новым соседом, но вскоре поняли, что это бесполезно. Однако, они не могли осуждать его. Первый раз в таком месте, при таких обстоятельствах, ещё и после попытки. Видать, сейчас он еле держит себя в руках, чтобы не поддаться агрессии или истерике. Но рано или поздно, ему придётся налаживать отношения с остальными пациентами и работниками, а иначе здесь не выжить. Сейчас, пока есть время, пусть привыкает.

На следующий день было что-то вроде занятий. Подобные мероприятия тут проводились каждый день, и чаще всего, основным видом деятельности на них было любое творчество. Рисование, лепка из пластилина, и даже игра на музыкальных инструментах, что интересно. Разумеется, всё это под строгим надзором санитаров и иногда врачей, но тем не менее, это лучше, чем ничего.

Больше всего, недовольного Данилу, сидящего в углу относительно большого зала на пуфике, привлекало такое же угрюмое фортепиано. Он музыкант как-никак, и этот инструмент любил с детства. Гитару тоже, но увы, её здесь не было. Хотелось бы сейчас ему поиграть на нём, только вот гордыня, страх и стыд не позволяли. Он был как тень, старался не попадаться никому на глаза лишний раз, чуть что – сразу жался в самый дальний угол, и уходил от всех разговоров.

Милая женщина психолог, с тёмно-каштановыми волосами, стриженными идеально ровно, длиной чуть выше плеч, в очках, и вечно играющей на лице лёгкой улыбкой, сейчас была здесь и присматривала за всеми находившимися в зале. Она подходила к каждому, проверяла, как у них обстоят дела. Хвалила за рисунки и поделки. Читающих книги ребят она не отвлекала, а тех, кто отчаянно валял дурака, пыталась втянуть во что-то интересное и заставить заняться хоть каким-то из предложенных занятий. К Кашину она уже подошла один раз, но сразу поняла, что новенький ещё не адаптировался, и вовсе ничего делать не хочет. Неуравновешенные подростки с таким хмурым лицом часто жути нагоняют, особенно если учесть, в каком месте они находятся. Поэтому, психолог не стала на него давить, и быстро переключилась на кого-то другого.

Сейчас подросток продолжал сидеть один, и нахмурив рыжие, светлые брови, смотрел на манящий его инструмент. Руки чесались поиграть на нём, как никогда раньше. Но страх опозориться перед всеми остальными был сильнее, хоть и играл он отлично.

Внезапно, одна из двух тяжёлых, деревянных дверей открылась. В зал вошёл парень, примерно такого же роста что и Данила. Каштановые растрёпанные волосы, стриженные под горшок, слегка загорелый тон кожи, металлическое колечко на крыле носа, и несколько татуировок сразу бросились в глаза. Кажется, этот юноша был старше сидящего в углу рыжеволосого парня года на два. Он огляделся вокруг и прошёл дальше, закрывая за собой дверь. Даня опустил взгляд с его лица на руки, и сразу увидел несколько довольно больших, но уже давно заживших шрамов на предплечьях. Один из них, самый явный, и кажется, самый свежий, был расположен вертикально, прямо на вене, чуть ниже локтевого сустава. Голубоглазый тихо фркнул: ясно, судя по всему, это отделение специально для неудавшихся суицидников и мазохистов. Ведь действительно, например людей с шизофренией тут не было. И с подобными тяжёлыми заболеваниями тоже.

Шатен, тем временем, подошёл к инструменту, о котором всё это время мечтал Данила. Он по-царски уселся на банкетку, будто здешнее фортепиано принадлежало ему, и поднял клап, предварительно отряхнув его от невидимой пыли. Татуированные ладони легли на клавиши, не давя. На секунду парень замер, словно готовясь, или просто задумавшись. Но в итоге, всё же начал играть. И сходу уверенно, всё так же по-хозяйски. Народ особого внимания не обратил, некоторые только повернули головы в сторону кареглазого, и сразу продолжили заниматься своими делами.

Мелодия, которую играл шатен, казалась рыжему очень знакомой, но откуда она, он вспомнить никак не мог. Может, это композиция кого-то известного, кого ещё в школах проходят. Но передозировка снотворным сильно испортила Даниле и без того не особо крепкое здоровье, значительно ухудшив память. Некоторые вещи он забыл вовсе, некоторые только наполовину. Благо, какие-то важные знания и навыки не были утеряны, но подобные мелочи, вызывающие чувство дежавю без возможности вспомнить откуда оно берётся, очень раздражали. Как и сейчас.

Теперь взгляд Кашина был нацелен на чужие руки, ловко бегающие по клавишам. Ладони были расположены именно так, как учат в музыкальных школах. "Представь, что яблоко в руке держишь" – говорила когда-то веснушчатому преподавательница. А играл шатен до мурашек приятно, будто с душой. Хотя обычно, голубоглазый чужое творчество не особо ценил. Разве что ту музыку, которую он обычно слушал в наушниках, пока ехал в метро или шёл по улице. Он даже вспомнить не мог, когда последний раз его так вдохновляла чужая игра вживую на инструментах. И здесь уже виноваты не таблетки, а его собственный эгоизм.

Минуты через две кареглазый закончил, хрустнул суставами пальцев и опустил клап. К нему быстро подошла психолог, что уже улыбалась шире, и похвалила за превосходную игру, на что парень улыбнулся в ответ и что-то пробормотал. Даня не разобрал его слов, но какая разница?

Теперь ему хотелось отложить свою гордость на дальнюю полку, или спрятать, на всякий случай, в задний карман. Ведь было бы неплохо подружиться здесь хоть с кем-то. Особенно, если у него с этим "кем-то" будут схожи интересны. Может, смогут обсудить что-нибудь, интересное обоим. Единственное, Данила с детства не мог заводить друзей. Ему было страшно начинать говорить с незнакомцами первым, даже если нужно просто спросить время или стрельнуть сигарету. И сейчас возникла дилемма: попытаться сквозь дрожь и панический страх заговорить с этим парнем, или продолжать сидеть одному, не выходя из "зоны комфорта".