Плевок на солнце

День начался с сырости. Ветер дрался с улицами, как пьянчуга с женой — с болью, с шумом, без цели. Питер промокал до костей, крыши текли, подворотни воняли мочой и безысходностью.

Данила стоял на балконе базы, курил “Яву”. Он был зол. Не потому что день выдался пасмурный, не потому что Юлик снова проспал встречу с людьми из Невского, а потому что в голове крутилась морда пацана в школьной куртке и с дерзкими глазами.

— Сука, — прошептал он сквозь зубы, стряхивая пепел прямо с третьего этажа. — Зачем ты мне в голову залез, малой?

Он сам себя ненавидел за эти мысли. В его жизни не было места соплякам. Он был волком, а волки не нюхают ромашки и не глазеют на чужие ресницы. Волки рвут, когда надо.

Он развернулся и ушёл внутрь.

На базе царил беспорядок. Хованский и Ромадов спорили из-за новых точек на Садовой.

— Я тебе говорю, там менты пасутся, — орал Хованский, — они уже двух наших на мусорку забрали!

— И чё? — рявкнул Ромадов. — Договоримся! Они ж тоже жрать хотят!

— Жрать — это к твоей мамке, блядь!

— ТЫ ЧЁ, ПСИНА?!

Рыжий вошёл и хлопнул дверью так, что стекло треснуло.

— Молчать, суки, — процедил он. — Я тут думать пришёл, а не ваши истерики слушать.

Все затихли. Лишь Юлик, сидящий сзади, хмыкнул:

— Чё думаешь, Кашин?

Данила не ответил. Он сел за стол, вытянул ноги, поставил “Макаров” на столешницу.

— Надо брать район у моста. Там товар идёт с Пулково. Если Карелины подомнут, нам крышка.

— Там у них Шкипер сидит, — сказал Давид. — Лютый ублюдок.

— Лучше я лютый, — прорычал Кашин. — Завтра на рассвете — туда. Без фейерверков, но чтобы нас там боялись дышать.

— А Руслан? — вдруг спросил Юлик, будто между делом.

Данила вскинул взгляд. Резкий. Опасный.

— Не твоё собачье дело.

— Просто спрашиваю, — пожал плечами Юлик. — Парень в городе, а брат его нас ненавидит. Опасно.

— Он ещё щенок. Хватит об нём ссать кипятком. Ещё раз заговоришь — зубы соберу по ковру.

***

Руслан в это время шёл по рынку. Обычный питерский день. Сырой, серый, насквозь. Люди мелькали, как тени. Руки — в карманах. Глаза — вниз. Никто не хочет ни с кем сталкиваться.

Он купил пирожок, сел на скамейку под навесом, закурил. Курево дрожало в пальцах. Он всё чувствовал: за ним следят. Не открыто, но чётко. Спину будто сверлили взглядом.

Подошёл незнакомый.

— Ты Руслан?

Парень был в куртке цвета пыли, на лице — синяк, под глазом — тату.

— Кто спрашивает?

— Кашин хочет тебя видеть.

— Опять? — брюнет встал. — Передай ему, пусть не дёргает. Я ему не подельник и не баба.

— Это ты ему скажешь. Он ждёт.

Руслан плюнул на асфальт, размазал сапогом и пошёл.

На базе Данила сидел на диване, пил крепкий чай с мятой. Мята не помогала — внутри всё равно кололо, будто иголки.

Когда младший вошёл, он не встал.

— Ты чё, цирк устроил? — спросил Даня, не глядя. — Я тебе сколько раз говорить должен: если я зову — приходишь.

— А если не хочу?

— Тогда в следующий раз не я тебя звать буду. А кто-то, кому похер на твою шею.

Тушенцов подошёл ближе. Он был на взводе, но пытался держаться.

— Я не твой, понял? Ты можешь быть кем хочешь — паханом, богом, чёртом. Мне плевать.

Данила медленно встал. Подошёл вплотную. Глаза в глаза. Между ними осталась пустота — острая, как лезвие.

— Не мой? — прошипел тот. — Тогда какого хера ты ещё жив, малой? Я бы тебя после базара раздавил, как клопа. Но нет. Я дал тебе дышать. Значит — мой. Временно. До тех пор, пока не вырастешь. Или пока не передумаю.

Руслан дёрнулся.

— Сука ты, — прошептал он.

Данила ухмыльнулся.

— А ты только сейчас понял? Долго доходит.

Он развернулся, бросил:

— Проваливай. Пока цел.

Руслан ушёл. Грохнул дверью. За спиной Данила сжал кулак. Боль в пальцах помогла не думать.

***

В ту же ночь они поехали зачищать район у моста. Дождь хлестал по капоту, как плёткой. Данила сидел в “шестёрке”, рядом Давид и Юлик. Все в чёрном, лица как камень.

— Без истерик, — сказал рыжий. — Работаем тихо. Шкипера брать живьём. Я с ним поговорю.

— А если стрельба? — спросил Давид.

— Тогда он первый ляжет. Остальных — по ситуации.

На месте всё было, как он предвидел. Трое на точке. Один на стрёме. Они вошли, как тень. Быстро, чётко. Кашин первым выбил дверь.

— Лежать, мрази!

Началась возня. Один выхватил нож — Онешко выстрелил в ногу. Второй полез к пистолету — Данила ударил его прикладом по лицу. Кровь брызнула на стену. Шкипер стоял в углу, руки дрожали.

— Привет, Шкипер, — сказал рыжий, подходя. — Помнишь меня?

— Кашин… послушай…

— Я не слушаю. Я решаю. Или ты уходишь с района. Или лежишь тут. Навсегда.

— Дай время…

— У тебя — сутки. Потом начну с твоих ушей.

Он развернулся и вышел, оставив за собой запах крови и власти.

На базе все молчали. Усталость. Напряжение. Данила закурил, сел у окна.

— Он сдаст точку, — сказал Юлик. — Очко у него не железное.

— А если нет — урою, — выдохнул Данила.

— Слушай, — начал Хованский, — а Руслан… Он ведь не просто так тебе интересен, да?

— Заткнись, Юрец, — устало сказал Даня. — У меня нет к нему ничего, кроме головной боли.

Он встал, посмотрел на город за окном.

— Я просто не хочу, чтобы ещё один пацан лёг в землю. Пусть лучше думает, что я говно. Это безопаснее.

И он в это верил. Или хотел верить. Потому что плевать на чувства было легче, чем признать, что они есть.

Питер не просыпался — он ворочался, будто хрипящий на больничной койке. Сырые улицы тянулись вдоль чёрных домов, где на первом этаже всегда было темнее, чем в подземке. Утро пахло перегаром, мокрым картоном и дешёвой заваркой. Машины дремали под инеем, прохожие, будто призраки, исчезали в подъездах с облезлыми номерами.

На базе царила ранняя суета. Капли с крыши падали в ржавую бочку у входа, лязгала старая дверь склада — Юлик не мог закрыть замок.

— Твою мать, он опять заел, — выругался он и ударил по замку рукояткой.

Из коридора донёсся шаг. Тяжёлый. Глухой. Знакомый, как хриплая песня по радио «Юность».

Данила вышел из тени. На нём была старая дублёнка с прожжённым плечом, чёрная рубашка с пятнами крови — то ли старой, то ли недавней. Сигарета болталась в зубах, а взгляд был как лёд с плесенью.

— Шо встал, как дверь в сортиp? — хрипло бросил он товарищу.

— Замок, брат…

— А мне ебать? Вырви, сука, вместе с рамой, если не получается. Или соси у него, может, откроется.

Онешко лишь потупился и молча поднажал, замок клацнул.

В комнате было шумно. Хованский с Ромадовым играли в нарды, ругались, каждый ход сопровождался звоном костяшек и спорами. На старом телевизоре «Юность» шёл выпуск новостей — лысый диктор монотонно вещал о задержаниях на Московском вокзале, но звук был на нуле.

Данила прошёл мимо, не сказав ни слова. Подошёл к раковине, плеснул себе воды на лицо, взглянул в зеркало. Лицо было как высеченное из бетона — ни единой эмоции. Но в глазах плескался яд. Не от злобы, нет. От памяти.

«Щенок этот… Руслан», — мелькнуло в голове. — «Глазами сверлит. Говорит, как будто не боится. А должен бы бояться. Все боятся».

Он вытер лицо подолом рубашки, вернулся к ребятам.

— На рынок сегодня не пойдём. Залечь. Пацаны Карелина двигаются, по слухам. Хотят забрать точку на пересечении Литейного и Некрасова.

— Там же ещё наш курьер живёт, — заметил Давид. — Жена у него на сносях.

— Родит в мусорке, если надо будет, — буркнул Даня. — Работа важнее. А если не нравится — можете идти на стройку кирпичи тягать. Там вас никто не тронет, потому что вы нахуй никому не сдались.

Он посмотрел на часы. — «Восемь. Пора».

В это время Руслан стоял у остановки. На нём была зелёная куртка с подбитым мехом, джинсы, немного короткие — вымахал, а мать ещё летом брала. Пахло пальцами — табак, дешёвое мыло, чернила. Рядом с ним две бабки ругались из-за хлеба, одна кричала:

— Не толкайся, старая!

— Сама старая, падла!

Он усмехнулся — в Питере даже старики были с характером.

Автобус опоздал на пятнадцать минут, был забит, как склеп. Люди ехали молча, только кто-то слушал магнитолу в ухе — пощёлкивала «На-На», и от этого почему-то было ещё мрачнее.

Он доехал до центра, вышел. Ветер сбил с ног.

И сразу же — как тень — рядом появился тот же тип, что приходил за ним до этого.

— Кашин ждёт.

Руслан вздохнул.

— Где на этот раз?

— Старый кинотеатр. Зал, где потолок рухнул.

Кинотеатр был чёрной кляксой на фоне города. Выбитые окна, стены, покрытые граффити. Мусор, картон, стекло под ногами. Звенела капель.

Руслан вошёл. Пахло гнилью и серой. В кресле у экрана сидел Данила. В руке — автомат Калашникова, по щеке — свежий шрам.

— Садись, если яйца есть, — бросил он, не оборачиваясь.

Младший сел на третий ряд. Между ними было расстояние, как между палачом и свидетелем казни.

— Чего звал? — спросил Руслан.

— Ты не боишься, да?

— А должен?

— Я убивал за меньшие слова.

— Ну, убей. Посмотрим, станет ли тебе легче.

Рыжий молчал. Потом встал, подошёл ближе, смотрел сверху вниз.

— Ты не похож на брата.

— А ты не похож на человека.

Хруст. Пощёчина прилетела так, что у Руслана в глазах побежали мурашки. Но он не вскрикнул. Только сжал зубы.

— За язык следи, малец. Я не из тех, кто обсуждает чувства и всякую срань.

— А ты думал, я приду и стану лизать тебе ботинки? Слава — мой брат, но я сам по себе. И ты мне не отец.

— Не повезло бы тебе с таким отцом.

Молчание. Только ветер гудел в выбитом стекле.

Данила вдруг присел на корточки, закурил, вытянул руку:

— На. Дымни. Пощечина тебе — аванс. Дальше — по делам.

Руслан взял сигарету. Руки дрожали. Но не от страха. От чего-то другого.

— Я не хочу в вашей этой мясорубке участвовать. Плевать мне на дела. И на твоё мнение.

— Тогда иди домой. В Красноярск. Или на хер. Всё равно.

— Не поеду. Тут моя жизнь теперь.

— Хуёвая у тебя жизнь, братец. Но ладно. Гуляй. Только не попадайся под пули, а то скажут — Кашин малолетку на мясе сжёг.

Он встал, ушёл. Шаги гремели, как пули по железу.

Руслан остался. И долго смотрел в пустой экран, где когда-то шли фильмы про любовь.