Плата

Даби сидел на стуле и ждал пока его раны на спине будут обработаны.

Игла пронзала кожу, стягивая её края, закрывая мелкие порезы.

— Ну сколько можно? — нетерпеливо спрашивал парень через каждые две минуты этой лёгкой пытки. — У меня уже задница онемела.

— Захлопнись, — огрызнулась Адара, специально дёрнув кожу чуть сильнее нужного.

— Издеваешься?

— Раз такой умный, то зашивал бы сам. Или ходил с открытыми ранами, раз тебе так не нравится.

Она старательно затягивала каждый разрез на израненной спине. От концентрации уши прижались к макушке, а хвост нервно подёргивался.

Даби никогда не возвращался целым. Будто бы ему было абсолютно плевать как быстро его собственное, и без того искалеченное тело, пройдёт в негодность. И каждый раз девушка вынуждена была зашивать его.

— Готово, — когтем она разорвала нить и влепила подзатыльник незадачливому злодею. — Свободен.

— Ну наконец-то.

Даби разогнулся и вытянул руки вверх, потягиваясь и разминая ноющие мышцы. Свежие швы слегка пощипывали кожу.

— Ещё раз припрёшься в таком состоянии — я ничего делать не буду.

Адара обошла и стала прямо перед ним, наблюдая как натягивается рубцовая кожа на ребрах.

— Уверена? — Даби скептически вскинул бровь.

— Заткнись, — её щёки покрылись лёгкой краской. — Где моя награда?

— А тебе недостаточно, что ты два часа меня мучила?

Адара скривилась и нетерпеливо протянула руку, чтобы получить вознаграждение.

Она прекрасно понимала, что не только будет раз за разом зашивать его раны, но и делать всё, что он прикажет.

— Я жду, — хвост, до этого обвиваший ногу, теперь нервно мотался из стороны в сторону.

Даби протянул руку и коснулся ладони обугленной кожей запястья.

Горячий поток тут же впитался каждой клеткой, неся с собой особый вид кайфа. Это длилось всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы голова закружилась.

На лице Адары расцвело то самое, чистое, доверчивое удовольствие. Даби наблюдал. И в этот миг его охватило знакомое, тёмное и сладкое чувство власти. Ему захотелось игры. И в этот же момент ладонь прошила горячая огненная игла.

Тепло влилось в тело гончей настолько быстро и яростно, что комната покачнулась. Даби направил слишком много в эту единственную точку соприкосновения, прекрасно понимая, что это прямая передозировка, которую контролирует только он.

Адара не ожидала этого. Её глаза округлились от шока, колени подкосились. Она рухнула к его ногам, закатывая глаза в блаженом и жадном экстазе. Теперь она смотрела на него снизу вверх, захлёбываясь этим незапланированным, слишком сильным потоком, который выжигал из неё последние остатки собранности. Хвост бешено колотился по полу.

Даби наслаждался этой картиной. Контролем, который есть только у него. Его взгляд скользнул по запрокинутому лицу, по полуоткрытым губам, по глазам, тонущим в золотом тумане. Он дал ей достигнуть самой вершины, почувствовать, как её сознание вот-вот сорвётся в этом огненном водовороте.

И в этот момент всё оборвалось.

Даби молча выдернул свою руку, продолжая наблюдать.

Адара сидела на полу, опёршись на руки, тяжело дыша, вся в мурашках и дрожи. Вся её дерзость, всё показное раздражение испарились, растаяли как ненавистный ей лёд. Осталась только голая, трясущаяся жажда и пустота там, где секунду назад бушевало пламя.

Даби медленно наклонился вперёд. Его пальцы охватили её подбородок, грубо приподняв её лицо, чтобы она не могла отвести взгляд. Его глаза были тёмными и неумолимыми.

— Хочешь ещё? — спросил он тихо, почти ласково, и его большой палец провёл по её нижней губе, всё ещё влажной от прерванного стона.

Адара не отвечала. Лишь впивалась потерянным умоляющим взглядом в его лицо. В эту самодовольную ухмылку, в тёмный блеск глаз.

Даби знал этот взгляд — жадный, голодный и преданный.

— Тогда заслужи, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая, игриво-жестокая нота, которая заставляла её сердце биться чаще.

Его касание на подбородке превратилась в поводок, мягко, но неуклонно тянущий её вверх, к себе.

Адара поняла. Мгновенно. Без намёков. Это было в их правилах.

Первый акт подчинения.

Её пальцы, всё ещё дрожащие от передоза жаром, нашли подол её платья. Она не отводила глаз от его лица и, словно в трансе, потянула ткань вверх избавляясь от ткани, вместе с бельём. Холодный воздух комнаты обжёг горячую кожу, заставив вздрогнуть и покрыться гусиной кожей. Её уши прижались, но взгляд держался.

Даби наблюдал. Молча.

Его глаза, словно сканеры, скользили по каждой новой открытой поверхности, по тому, как её соски набухли от резкого перепада температур и его внимания. В этом был свой, извращённый кайф.

Теперь она была совершенно голая, стоя на коленях перед ним, дрожащая от внутреннего жара и внешнего холода, хвост беспомощно обвил её лодыжку.

Разоружена. Готова.

Она медленно подняла руки. Пальцы, с аккуратно убранными когтями, коснулись его живота. Провели по грубым, знакомым шрамам, ощущая подушечками жар, исходящий от них. Ее взгляд не отрывался от лица Даби. Она ловила каждое движение век, каждый проблеск в тёмных глазах.

Руки поползли выше, вдоль рёбер, ища, исследуя. Нашла — узкие полоски здоровой кожи на боках, под рёбрами. Гладкие. Уязвимые.

В момент, когда её пальцы коснулись этой кожи, она почувствовала — мышцы под её пальцами дёрнулись, напряглись. Почти невидимая реакция, но для неё — ярче крика. Ключ.

Не отводя взгляда, она наклонилась. Губы прикоснулись к этому месту. Сначала просто кожей к коже. Потом — выдох. Горячий, влажный, парящий поток воздуха обжёг чувствительную плоть. Под её губами снова коротко вздрогнула мышца.

Затем — язык. Шершавый, невероятно горячий от переполнявшей её энергии. Он провёл длинную, медленную полосу по здоровой коже, прямо у края шрама. Её собственное дыхание сбилось, стало прерывистым, горячим. Хвост задрожал у её ног мелкой, неконтролируемой вибрацией. Уши прижались к голове в полной концентрации.

Она оттянулась на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза, и увидела там тёмный, сфокусированный блеск. Одобрение. Разрешение идти дальше.

Губы вернулись на то же место. Зубы сомкнулись.

Медленно. Она вдавливала их в плоть с возрастающим давлением, пока не почувствовала упругое сопротивление мышцы. Не прокусила, но давление было недвусмысленным, глубоким, граничащим с болью.

Из груди Даби вырвался резкий, шипящий вдох. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

Она отпустила хватку и тут же провела языком по следам своих зубов, обжигая слюной раздражённую кожу. Потом снова впилась зубами, чуть выше, и снова облизала.

Она создавала ритм: давление, жар, влага. Давление, жар, влага. Каждый цикл — медленный, выверенный, смертельно сосредоточенный. И с каждым циклом его дыхание становилось громче, а в его глазах, прикованных к её лицу, разгорался огонь, который уже не был просто интересом наблюдателя.

И всё это время её руки работали. Пока её рот исследовал рёбра, пальцы нашли пряжку его ремня. Расстегнули. Щёлкнули пуговицей джинс. Медленно, не отвлекаясь, потянули молнию вниз.

И в тот момент, когда её пальцы коснулись раскалённой кожи под тканью, когда её ноготь задел чувствительное место — его терпение лопнуло.

Сильная рука впилась ей в волосы с грубой, захлёстывающей силой. Он дёрнул её голову назад, отрывая от своего бока, и в следующее мгновение, с одного резкого, мощного нажима загнал себя в пульсируещее горло.

Так глубоко и так внезапно, что её челюсти разомкнулись от шока, а горло сжалось спазматическим, рвотным рефлексом. На её глазах тут же, помимо её воли, выступили слёзы, застилая золотой туман. Воздух с хрипом вырвался из её сдавленного горла.

Звук, вырвавшийся из него самого, был низким, животным — смесью облегчения, ярости и грубого торжества. Облегчения — потому что её невыносимо-точечная атака прекратилась, сменившись подавляющим, цельным ощущением. Торжества — потому что даже в этом сломе он владел ситуацией. Даби заставил девушку принять его на своих условиях. Самых грубых.

И теперь он диктовал всё. Хватка в волосах стала неуступчивым механизмом, устанавливая короткий, жёсткий ритм. Его бёдра приподнимались ей навстречу с силой, от которой её голова откидывалась назад, а слёзы катились по щекам, смешиваясь со слюной. Он не давал ей адаптироваться, отдышаться, найти удобный угол. Он использовал её рот и горло с той же функциональной, безжалостной эффективностью, с которой она только что кусала его самого.

А Адара, с глазами, полными слёз, с телом, сотрясаемым подавляемыми спазмами, принимала. Потому что в этой грубости, в этой почти болезненной глубине, была её подлинная награда. Не просто кайф, а доказательство. Доказательство того, что она смогла докопаться до него, вывести из равновесия, заставить почувствовать с такой силой, что его единственным ответом была эта безудержная, захлёстывающая сила. Она свела его с ума. И теперь он сводил с ума её — своей властью, своей потребностью, своим абсолютным, грубым правом на неё.

Сквозь туман в глазах, сквозь удушье и отчаянные попытки вдохнуть, Адара ощущала как темп замедлился, а хватка в волосах лишь усилилась и в этот момент хлынуло нечего горячее.

Жар. Не поток, а приливная волна. Не короткий дразнящий укол, а разлившаяся река лавы по всем её жилам, затопившая каждую клетку, которая только что трепетала от его грубости.

Это был не кайф. Это было поглощение. То самое, о котором она говорила в начале, но умноженное на сто. Если первая доза заставила голову закружиться, то эта — стерла сознание в белый пепел. Её тело выгнулось дугой, хвост стал колом в немой судороге. Глаза закатились так, что виднелись только белки, прочерченные тонкими алыми прожилками.

Когда всё кончилось, он не отпустил её сразу. Рука в её волосах ослабла, но осталась лежать тяжёлым влажным грузом. Волна жара, выпущенная вместе с ним, всё ещё клокотала в внутри, выплёскиваясь наружу голубыми всполохами на кончиках ушей и хвоста. Он позволил девушке отстраниться, откашляться, вдохнуть. Гончая опустилась на пол, спина прижалась к коленям Даби, грудь ходила ходуном. Слёзы высыхали на щеках липкими дорожками, смешиваясь с тонкими струйками дымка, поднимавшегося от её тлеющей шерсти.

Даби смотрел на неё сверху, его собственное дыхание постепенно выравнивалось. На её лице не было той довольной маски, что была в начале. Было что-то глубже — измождённая, пустая чистота. Как земля после лесного пожара. Он добился своего. Он не просто получил услугу, он сжёг дотла её волю и получил доступ к чему-то более примитивному, более настоящему.

Он молча наблюдал, как пламя на её ушах медленно угасало, оставляя после себя лишь тёплое, золотистое свечение — физический след их обмена, их порочного симбиоза. В тишине комнаты, пахнущей теперь гарью, слюной и ними, не было ни победителей, ни проигравших. Была лишь тяжёлая, общая усталость и нерушимое понимание: эта игра будет повторяться снова и снова. Потому что она — гончая, преследующая его огонь. А он — её ад, в котором она жаждет сгорать.