Пластилиновый человечек

https://mrakopedia.net/wiki/Пластилиновый_человечек

Вот вы любите вспоминать свои школьные годы? Я – нет. Прямо вообще нет. Увольте.

Раннее детство вспоминать люблю. Дачу, пса Полкана, родителей до развода, живых бабушку с дедом. Потом сразу университеты: и первый, который я бросил, и Академия искусств, где познакомился с Валеркой, тем самым другом, которому теперь обязан своим призванием. Студенчество у нас было весёлое: тусовки, первый опыт ролевых настолок, прочие первые опыты – думаю, тут всё и так понятно. Я втянулся быстро – подписывался на любую движуху, изобрёл себя заново, можно сказать, запомнился заводилой – до сих пор со многими знакомыми той поры общаюсь. И не скажет никто, что до универа я был забитым стеснительным лошком с самого дна социальной иерархии. Некому рассказать – всех своих школьных товарищей я закопал так глубоко в развалах памяти, что будто их и не было.

Собственно, поэтому я не сразу опознал, что Елена Терёхина, которая постучалась мне как-то вечером в личку в ВК – это та самая Ленка, с которой я вместе учился до десятого класса. Имя что-то всколыхнуло в моей памяти, какую-то подёрнутую болотной тиной тяжесть, как остов увязшей в трясине машины – но сообщение, в котором не было ничего, кроме простого “Привет.”, мне ничего не сказало, а страница, пускай и открытая, оказалась совершенно скучной. Вместо фотографии на аватарке – какая-то открытка, не то к Восьмому марта, не то к Дню матери, такие любят слать друг другу женщины за сорок. Вся стена – в постах от друзей и друзей друзей. “Узнай, кому ты нравишься!”, “Помоги собрать призы на Весёлой ферме” – ничего не значащий пёстрый спам. Я бы и проигнорировал, но Валера как раз обещал подогнать клиента с крупным заказом – а ну как это оно? Ответить нужно было хотя бы из соображений профессионализма.

“Здравствуйте! Вы по поводу фигурок?”

“Слава, это Лена. Мы вместе учились. Школа №27, класс Анны Владиславовны, помнишь?”

От нахлынувших воспоминаний у меня скрутило живот, а сердце ощутимо трепыхнулось в груди. Ленка Терехова, конечно. Мы всегда сидели с ней за одной партой: самая красивая девочка на параллели и очкарик, который и трёх слов не по теме урока связать не мог. Лицо погорячело – к нему прилило чувство застарелого стыда.

“Лена, привет! Сто лет не виделись. Как жизнь?”

“Давай встретимся, пока я в городе? Вспомним былое.”

Предложение было, честно говоря, совершенно мне несподручным – сроки по заказу начинали подгорать, и воскресенье я планировал потратить на завершение хотя бы самих фигурок, а сцена, так и быть, подождёт. В понедельник я вёл скульптурную лепку у детей из творческой студии, а это подъём в пять утра – не приведи Господь малышня в школу из-за меня опоздает. И всё же, сообщение Лены что-то во мне всколыхнуло. “Вспомним былое”... А разве что-то было, кроме детских нелепостей и горечи разочарования?

Раздумывая над ответом, я оглядел стол, освещаемый золотым кружком рабочей лампы. Недоделанные фигурки из ещё необожжённой глины смотрели на меня будто бы с укором – включая те, у кого пока не было намёток на месте лиц. Я улыбнулся самому крупному элементу композиции, здоровячку посередине, легонько тронул воздух возле крупного нароста на шишковатой голове – грубым мазкам ещё предстояло обрести форму и рассказать свою историю. В идеале, им стоило стать чем-то узнаваемым уже завтра – но я уже придумал оправдание. Разве смогу я нормально работать, когда сердце не на месте, а в животе пляшут бабочки?

“Давай, конечно! Я завтра как раз свободен. Куда хочешь пойти?”

Ночью я долго не мог уснуть – по субботам я обычно так рано не ложился, тело хотело за стол, работать над проектом. На удивление, с утра я был бодр, пропав часов пять, не больше – оглядел на прощание своих неоформившихся детей, смахнул кисточкой налипшую пылинку и пошёл на встречу с прошлым. Мы договорились увидеться в одном из моих любимых кафе – демократичные цены, отличный кофе, прикольные столики-кабинки, дающие возможность оградиться от остального зала светло-коричневой шторкой. Идеальный вариант для свиданий – конечно, у нас с Леной была просто встреча двух старых знакомых, но может же бедный художник помечтать?

Я пришёл за десять минут до оговорённого времени, но Лена была уже там – она сразу помахала мне, я и войти толком не успел. Не прояви моя бывшая одноклассница инициативы, я бы её не узнал – и сладкая грёза продлилась бы чуть дольше. К столику в дальнем конце кафе я брёл поникшим, роняя на пол осколки разбитой детской мечты – первая красавица класса, мечта моей юной поры, превратилась в худющую морщинистую тётку с круглыми глазами на выкате. В тонких, как веточки, пальцах она нервно мяла салфетку со следами губной помады. Лицо нездорового цвета вроде бы мне улыбалось – но в этой улыбки не было никакой радости.

Мы взяли по чашке кофе и какое-то время вели вежливый разговор ни о чём – о погоде, о новых законах, о смерти некогда популярного певца Эстрады, которого любили по молодости ещё наши мамы. Типичные бывшие одноклассники, которых ничего больше не связывает – зачем, спрашивается, было просить меня о встрече? Причина начала раскрываться тогда, когда Лена спросила меня о том, чем я занимался после школы – я честно рассказал про университет, про Академию искусств, про преподавание и про своё скромное ремесло скульптора-фрилансера. Лена меня явно не слушала – всё мяла салфетку, будто грела в ладонях глину для лепки. Стушевавшись на середине, я свернул рассказ и спросил, как у неё идут дела, хотя и мог догадаться по её внешнему виду. Опрятная одежда и укладка не спасали ситуацию – Лена напоминала прихорошенный к похоронам труп.

— А меня Бог наказывает, Слава, — Лена громко всхлипнула. Её пронзительно-голубые глаза, те самые, в которых я утопал когда-то на уроках, смотрели теперь на меня с какой-то странной мольбой.

— Ты о чём, Лен? — я видел по её лицу, что мой вопрос прорвёт дамбу, но не мог не спросить – тишина была бы ещё более неловким вариантом. Моя бывшая одноклассница вздохнула, закусила губу с облезшей красной помадой, и начала свой рассказ – издалека, с того момента, как мы окончили школу.

— Я одиннадцатый класс доучилась заочно, — рассказывала Лена, ни на секунду не переставая терзать при этом салфетку. — Поступила в университет в Москве, друг семьи замолвил слово. Уехала, отучилась, там познакомилась с мужем…

— Ты замужем? — переспросил я. Фамилия в ВК у Лены осталась девичья, кольца на пальце я тоже не заметил.

— В том году развелись, — коротко ответила Лена.

Я перевёл дух. Если бы мне кто-то сказал год или два назад, что Ленка Терёхина в разводе, я бы, волей-неволей, нарисовал в голове какую-нибудь несбыточную картину, где несчастная брошенная красавица находит утешение в объятиях того, на кого и близко не смотрела в школьные годы. С нынешней, иссушенной и нервозной Леной, я мог разве что разок попить вместе кофе.

— Мы с мужем жили хорошо, растили сыночка… Петеньку моего… — Лена вновь всхлипнула и схватила со стола ещё одну салфетку – утереть слезу. — Петенька… Семь лет ему было, в школу должен был идти… Июль был, жарко, мы поехали на дачу все втроём, на водохранилище — Петенька поплавал, а потом мы пошли в лесок… Прогуляться в лесок… Муж мой у воды остался, разморило его…. А мы в лесок… Я и Петенька… Прости, Слава, можно мне воды?

Я встал и пошёл на кассу, попросить стакан воды. Когда я вернулся, Лена выглядела уже чуть лучше – прикрыла раскрасневшиеся глаза, салфетки выкинула в пустую чашку. Я отпил свой кофе, Лена благодарно приняла от меня стакан и продолжила, уже с чуть меньшим надрывом.

— Петя просто не мог там потеряться – мы часто гуляли в лесу, там и леса-то нет почти, роща, везде всё знакомое… А он взял и забежал за дерево. Я за ним… А его и нету уже. Тапочек резиновый лежит посреди травы, и всё… Мы полицию вызвали. С собаками его искали… Ничего. Больше года как прошло… Ничего…

Я слушал, смаргивая неуместное жжение в глазах. Сказать тут было нечего – Лена пригласила меня побыть ей бесплатным терапевтом. Мне было искренне жаль и её, и её сына, а дальнейшие описания того, как срывался на ней безутешный, обезумевший с горя муж, вызвали во мне чуть ли не звериной желание набить ему за такое рожу – но при этом я, не первый год общаясь в творческой среде, никак не мог отключить тот закоулок мозга, из которого неслось, как их хриплого динамика: “Красный флаг, приятель, красный флаг!”. Взрослые адекватные люди обычно не изливают свои психологические травмы давним знакомым, не просив, по крайней мере, у них на то разрешения. С чего Лена взяла, что я сам в состоянии сейчас выслушивать про пропавших детей и тяжёлые разводы? Может, я и сам прохожу через какой-то надлом, а навязанные чужие беды сделают мне только хуже? Не это ли сейчас молодёжь называет модным словом “травма-дампинг”?

Закончив описывать то, как была вынуждена бежать из квартиры посреди ночи, с чемоданом личных вещей и мелочей, оставшихся от сына, Лена замолчала и посмотрела на меня – опять пронзительно, иссиня-сине, как хищная птица. Мои руки похолодели, прилипли ладонями к столику кафе – я должен был что-то сказать, но не мог. Это моё вечное проклятье – хорошо говорю я только руками. Ртом я либо скажу что-нибудь совершенно ненужное, невпопад, либо промолчу, когда стоило бы сказать. Я даже за руку её не взял – не хотел хлюпать потом, отдирая ладонь от стола. Отвёл глаза и разглядывал белёсые разводы в своём остывшем латте.

— Я с тех пор живу у друзей. То там, то здесь… В Москву не возвращаюсь, нечего мне там больше делать. В городе буду неделю, потом опять… А знаешь, Петенька ведь за мной всюду ходит.

— В смысле?... — я растерянно поднял взгляд, вновь встретившись с абсолютно круглыми глазами-синюшками. Кожа под ними была примерно такой же синей – по ней расползалась грибницей тонкая сетка сосудов. Морщинистое лицо растянулось в улыбке – слишком счастливой для нашей скорбной темы.

— Он из стен иногда торчит. То ручка, то ножка… А как-то раз вижу – тапочек его, второй, что не нашли мы, свесился и в окно мне шлёпает. Это Петенька шлёпал… Я открыла, да не успела его схватить – сама чуть не упала… Восьмой этаж был. Но это ничего. Я ещё Петеньку поймаю! Достану из стены, или из или окна, из чашки – он в чашках прятаться любит, Слава, представляешь? Пью чай – а из него ручка… Такой смешной! Он всегда озорной у меня был. Это он так с мамой играет…

— Лена, я… — ком в горле мешал мне говорить. — Знаете, вам нужно в отель, вы явно устали. Я не смею вас больше задерживать. Очень рад был увидеться… И сочувствую вашему горю. Вас проводить до метро?

Лена не ответила – лишь положила свои тонкие веточки-пальцы на края пустой чашки, будто собиралась разломить её надвое. Голова её покачивалась взад-вперёд, заставляя волосы – сухие, окрашенные в токсично-рыжий, невероятно далёкие от белоснежных кудрей её юношеских лет – хлестать то одну половину лица, то другую. Внезапно замёрзший посреди жаркого летнего дня, я рывком допил ставший холодным и склизким кофе и встал, неловко прощаясь. Лена так и не открыла рта – лишь шутливо, как девочка, бросила в меня шарик из скомканной салфетки.

Домой я ехал без удовольствия, даже проект уже казался мне не мил. На выходе из метро вспомнил, что не позавтракал в кафе, купил себе ролл с курицей в переходе, но кусок не полез в горло – зайдя глубже во двор, я кинул надкусанный ролл бродячей собаке. Та принялась слизывать подношение с асфальта, а я всё старался подумать о чём угодно другом, но в голове упорно крутилось одно: моя школьная любовь сошла с ума не почве семейной трагедии, и теперь мои последние счастливые воспоминания о школе были загублены, окончательно и бесповоротно. Я постарался вспомнить что-то хорошее, чтобы сгладить свою печаль: как носил за Ленкой её рюкзак, как дарил ей самые красивые вкладыши из жвачек. Из-за очков она в шутку называла меня Гарри Поттером, а я её – Гермионой, потому что в младших классах Лена ещё и неплохо училась. Именно эта смешная детская игра испортила мне впечатление от последних книг серии: ну почему Гермиона Грейнджер, которую я железно представлял с лицом Ленки, а не Эммы Уотсон, выбрала не Гарри, а этого рыжего засранца?!

Лёха Скворцов не был рыжим, и топлы старших братьев у него тоже не было – он сам был в классе “за старшего”, высокий, плечистый, так ещё и староста. Я смотрел на него снизу вверх, как на башню, из бойницы которой мне в лицо вот-вот прилетит плевок. Ленка же восхищённо задирала голову, словно там, наверху, пролетал самолётик – помните, все мы в детстве замирали и смотрели, как белая полоска рассекает лазурное небо?

Вот только пролетел по итогу не самолётик, а я.

Я вошёл в квартиру, скинул сумку, зашвырнул в угол уличную обувь. Следом за неё спинку стула в комнате украсили рубашка и штаны. Чем меньше одежды, тем лучше, особенно в такую жару – когда уже приедет друг Валерки и починит проклятый кондей?! Этот знакомый знакомого кормил меня завтраками уже неделю, а лето и не думало охлаждать свой пыл. Я беспокоился не за себя, хоть уже и покрылся местами потной сыпью – а за фигурки.

Всех своих малюток, кому были опасны высокие температуры, я хранил в мини-холодильнике, специально купленном для них – не к йогуртам и колбасе же ставить произведения искусства? Нынешняя миниатюра, к счастью, оказалась подходящих материалов – я не прогадал с тем, какой крупный заказ взять на лето. Я зря переживал – все глиняные малыши смотрелись так же замечательно, что и утром.

Удобно устроившись за столом, я принялся ваять – мне остались лишь пара статистов, да нанести детали на основных. Маленький ножик, щипцы для мелких деталей, тряпочки для текстур, собственные длинные ногти, которые я тактически не стриг – всё шло в ход. К вечеру, отвлекаясь лишь на уборную и еду, я и думать забыл о Ленке и её сумасшествии. Я перестал быть Славкой-бывшим одноклассником и обратился Владиславом-творцом.

Мне заказали миниатюру для украшения местного исторического центра. В августе планировали открыть экспозицию про мифы Древней Греции, и каждый миф – на полотне ли, в виде мультика или короткометражки – должен был претворить в жизнь кто-то из местных художников. Платили за такое на удивление неплохо – центр был не государственным, держал его какой-то увлечённый старичок, известный также своим меценатством. Моя миниатюрка, как сказал Валера, планировалась для самого центра зала – я бы туда, на самом деле, что-нибудь про Аполлона поставил, или на худой конец Урана и Гею, но хозяин, как говорится, барин. Осторожно, боясь срезать слишком много и нарушить равновесие всей фигурки, и бес того перекошенной наверху, я вырезал волосы, тонкую шею, хрупкие плечи и округлые груди женщины, наполовину уже высвободившейся из расколовшегося черепа огромного толстого старика, скорчившегося от боли посреди круглого блюдца моей инсталляции.

“Рождение Афины” – один из моих любимых мифов, кстати говоря. Как Зевс из своей башки в муках родил богиню мудрости, что покровительствовала потом культурной столице тогдашней Греции, так и мы, скульпторы, порождаем из себя образы красоты и гротеска, чувств радостных и скорбных. Как ещё человеку ощутить единение с Творцом, если не творить самому?

Я уже почти закончил с торсом Афины, когда уловил краем глаза движение где-то в глубине комнаты. Вздрогнул, чудом успел отвести руку – ещё сантиметр, и богиня осталась бы без головы. Питомцев я не держал, боялся за сохранность фигурок, поэтому двигаться в моей квартире, по хорошему, ничего не могло – разве что упавшую бумажку подхватил сквозняк.

Уже успело стемнеть, и мой наблюдаемый мир сузился до круга рабочей лампы – не знаю, как вообще заметил движение. Осторожно отъехав от стола, я встал с вертящегося стула и пошарил полуслепыми глазами по знакомой, но всё же темени. Всё выглядело нормально – разве что рубашка сползла со спинки другого, нерабочего моего стула, куда я и закинул её утром. Переведя дух, я хотел уже было вернуться к работе, как что-то – маленькое, чёрное, не разглядишь толком – пролетело по моему столу, повалив Гермеса и Адониса. Зевс и полузавершённая Афина, к счастью, не пострадали. Мелкая пакость же куда-то скрылась – очевидно, съехала по ножке стала и умотала куда-то на кухню, поближе к еде.

“Чёрт, крысы?! Крысы… Крысы!”

Я гладил себя по обнажённой груди, успокаивая бешено бьющееся сердце. Ну что это ещё могло быть, кроме как крыса? Когда я ставил Гермеса с Адонисом на их законные места, мои руки тряслись – работать дальше я явно не смог бы. Наливая себе на кухне чай, я клятвенно пообещал себе выспаться, а завтра же утром купить мышеловок. Мелочи, которая будет грызть и ронять мой труд, я у себя в доме не потерплю.

Уснул я быстро, но сны шли все как на подбор, бредовые и тягучие. В одном сне я, смешно сказать, ел свою миниатюру и запивал её кофе – греческие боги приятно хрустели на зубах, а Афина оказалась мягенькой и сладкой, словно яблочный джем – я высосал её из черепа Зевса, как французы высасывают улиток из раковин. Потом мне снилось, что я еду вести урок для детишек в студии, а в метро со мною едет Лена – та самая, молоденькая, с красивыми светлыми локонами. Я хотел к ней пробиться, а она висела на сером пластиковом манекене из магазина, шептала в отсутствующее ухо ему какие-то глупости. Череп манекена вдруг растрескался и ввалился в себя; из дырочки на меня глянули два маленьких белых глаза. Я понял, что пора выходить, и проснулся – ровно за минуту до будильника.

Проснувшись, я не сразу вспомнил про крыс – только раздосадованно оглядел миниатюру, которую было на этом этапе стыдно ещё показывать заказчику. Уже на кухне, нарезая сыр для бутерброда, я заметил, что тот будто бы искусан – крохотными полукружьями, с явно угадывавшимися следами отдельных зубов. Брезгливо осмотрев и выбросив в мусорку испоганенный кусочек, я проверил другие запасы провизии – аналогично попробованными оказались и колбаса, и хлеб, и даже сладкий перец. Меня тут же начало мутить – представилось, как мохнатые голохвостые гадины лютуют в моём холодильнике. Как его вообще открыли?!

Чертыхаясь, я побросал всю еду в мусорный пакет, нанеся своему бюджету серьёзную финансовую рану, наскоро хлебнул кофе (хоть зёрна, вроде бы, никто не погрыз!) – и принялся одеваться. Под рубашкой, брошенной мною вчера на стул и успешно сползшей вечером на пол, обнаружился резиновый шлёпанец ярко-голубого цвета. Я и так уже опаздывал, потому пихнул предмет обуви под диван и сконцентрировался на рубашке – я знал, что шлёпанцы у меня, в теории, были, и даже где-то в комнате, но на урок в них бы всё равно не поехал. Уже выбегая из квартиры, я заметил какую-то несостыковку – и тут же её забыл.

В метро меня так сморило жарой и человеческой вонью, что я обрадовался отсутствию завтрака в желудке – лишь это спасло и меня, и окружающих. Справа ко мне жался толстый неухоженный мужик с чернявой порослью вокруг потной лысины; слева две молоденькие девчонки, видно, школьницы, с сумками в виде головы модной нынче кошки Хэллоу Китти щебетали о каком-то мальчике из их класса.

— Да не признается он ей, ссыкло он, и Юлька нос от него воротит… Больно он ей нужен, крипун.

— Да он инцел ваще, — согласилась подружка, и я с каким-то отстранённым сожалением понял, что нахожусь на шкале человечества ближе к лысому толстяку, нежели к этим девицам. Даже в их разговоре я понимал где-то процентов семьдесят слов, а вроде бы считал себя продвинутым творческим человеком. Я скосил глаза на мужика – тот, похоже, дремал. Одна из оставшихся прядей его былой шевелюры налипла на влажный лоб, как глубокий чёрный порез – мне приходилось моргать, чтобы не видеть в ней трещину. Расплываясь перед сонными глазами, трещина то росла, то сужалась, то пускала ростки – а из её тёмного нутра на меня смотрели два белёсых гнойничка, будто бы глаза.

— Юлька ж в школу не пришла вчера… И позавчера отпрашивалась, типа живот болит… Ты чо, думаешь, она реально?.. — одна из девочек вдруг перешла на заговорщицкий шёпот. Я слышал её, как из-под воды – а гнойнички тем временем смотрели на меня из трещины, подпрыгивая в такт поезду. Они моргнули на меня, один разок, другой. Из самого краешка трещины показалась тоненькая чёрная ручка, вцепилась пальчиками в кожу-скорлупу своего гигантского яйца.

— Если да, то узнаем… Вот будет номер, вся школа офигеет… В девятом классе – а уже…

Конец фразы девочки потонул в шуме вагона – тот остановился. Я дёрнулся, вырываясь из полусна – толстяк рядом недовольно заворчал и погладил лысину, смахнув чёрную прядь. Девчонки синхронно вспорхнули, и я вслед за ними – задремав, я едва не проспал свою остановку.

Урок прошёл как-то скучно, без запала. Детям ничего не было интересно – они лепили бюсты, как под копирку, никто даже не подумал решиться на эксперимент. Давно мне не попадалось такой скучной группы – или, быть может, это я их не зажёг. Лениво прохаживаясь между рядами, вдыхая запах глины, папье-маше и старого здания, которому давно пора под снос, я раздавал скупые комплименты, такие же скучные, как и задание. Дети оставили после себя лес из одинаковых кривых голов, совершенно не похожих на старину Цезаря – это был скорее парад гидроцефалов.

“И почему я стал такой хмурый? Выгорание?” — отстранённо подумал я, проверяя, не забыл ли кто из детей свои личные вещи. На удивление, не забыли – зато, заглянув под один из столов, я прямо-таки воспрял духом. Один из детей меня всё-таки удивил – слепил под столом отличную, вполне реалистичную согнутую в колене ногу, торчащую прямо из низа стола, будто тот отрастил конечность в попытке бегства.

“Всё же есть среди них художники!” — я потрогал пухлую маленькую ножку, пытаясь понять, как малолетний умелец ухитрился приклеить её к столу так, чтобы она не падала. Материал был всё ещё тёплым – значит, ребёнок развлекался под самый конец занятия, когда я уже ни за чем толком не следил. Я дёрнул ногу, силясь оторвать, но та не поддалась. Дёрнул ещё раз – стол скрипнул и проехался по полу, но ногу свою не отдал. Я нажал сильнее, погружая пальцы в податливую белую глину — а ножка дёрнулась, резко вдруг разогнувшись, и пнула меня подбородок.

Не помню, как оказался снаружи – помню только, что сердце билось так, будто я пробежал марафон, а жара, казалось, пропитала меня всего, иссушила, как воблу на солнце. Ключа от кабинета в кармане не было – либо я отдал его охраннику, либо забыл в двери. Впрочем, мне было всё равно – я понял, что нужно звонить Валерке и сказаться больным. Коль пошли такие глюки, то кто я, если не больной?

Только придя домой, измученный и безумно потный, я вспомнил, что не купил мышеловок, хотя обещался. С одной стороны, мне уже было всё равно – идея жить бок о бок с крысами пугала не так сильно, как возвращение в эту проклятую студию, в которой мне чудятся живые глиняные ноги. С другой… С другой стороны, мне всё же стоило озаботиться мышеловками раньше – например, вчера. Я вошёл в комнату и едва не заорал.

Мой стол был похож на место пастбища как минимум трёх ураганов “Катрина” – материалы и инструменты валялись хаотичной кашей, ножики и щипцы торчали из наростов глины, будто кто-то учился оперировать на моём столе кисту. Фигурки, увязшие в глине, смотрели на меня покорёженными и скрученными набок головами – весь греческий пантеон погиб на поле брани, уцелели один лишь Зевс да нерождённая им Афина. Крысы устроили вечеринку на моём столе… Попортили всё то, что я неделями лепил, творил, рожал…

В ярости я врубил свет и принялся шарить под каждым креслом, в каждом углу – лишь бы найти и лично придушить хоть одну виновницу. Под диваном мне попался шлёпанец – я кинул его об стену, удивившись мимоходом, откуда в моей квартире детская обувка. Неважно – я горел жаждой мести. Не сразу, но меня осенило, где стоит искать – на кухне.

Ни в холодильнике, где не осталось неискусанной еды, ни в ящиках, заваленных крупами из прогрызенных пакетов, не нашлось ни одной хвостатой сволочи. Я уже начал успокаиваться, выдыхать, как вдруг ощутил, как что-то щекочет мою босую ступню. Лишь краем глаза я увидел чёрное пятно на полу – дёрнулся тут же, схватил, ожидая укус или писк, но вместо этого пальцы смяли что-то податливое, прохладное. Я открыл ладонь, уставился на содержимое. На меня белёсыми глазами смотрел маленький, будто бы лоснящийся игрушечный человечек.

Продолжение >