Пластичность мифа

Обычно, мы обращаемся к седой древности, дабы из дошедших до нас черепков сложить удовлетворяющий наши вкусы нарратив. В случае индейцев аче (гуаяки) современному человеку предоставилась возможность услышать миф от его носителей, так что запросто согнуть его в подкову не выйдет. Произошло это во второй половине двадцатого века, по историческим меркам, считай вчера. 

В 1960 году аче рассказывали следующий миф о возникновении их народа: предки индейцев аче жили в недрах земли, из которых они однажды выбрались «рассерженные и грозные все». Первый пращур, похожий на броненосца, разбросал землю когтями, чтобы выбраться наверх. Он практически не имел ничего: «Лука не имел, стрел не имел, копья не имел, женщина была с руками пустыми».

Через 11 лет, в 1971 году, индейцы осмыслили своё новое положение, а именно продолжительный принудительный контакт с белыми и жизнь в резервации, поэтому миф излагали уже иначе: 

«В древности белые практически не обладали ничем, а предки же аче обладали всеми благами цивилизации: железными топорами, мачете, тканями из хлопка, большими домами, улицами, автомобилями, даже бумагой, на которой писали с помощью пишущих машинок, радиоприёмниками и магнитофонами. Беда пришла, когда однажды, как того требовал обычай, предки аче забили насмерть ребёнка и сожгли его, а на их руках остались следы телесного жира ребёнка. С тех пор аче предались людоедству. Вскоре в лес, где жили аче, пришли двое белых, у которых случайно оказалось мачете. Ночью, когда они заснули, к ним приблизились аче и - чтобы завладеть мачете - убили одного из них и заживо закопали другого. Затем аче легли спать. Ночью, когда аче ничего не слышали, погребённый заживо белый задвигался в земле и стал раздирать землю когтями, чтобы выбраться. Белый двигался под землёй всё сильнее, а на рассвете из земли вышло много белых, рассерженные и грозные все. Когда утром аче проснулись, их лес почти полностью исчез, а на его месте расстилались бесконечные зелёные поля и луга белых, на них было множество коней, коров, домов и белых с ружьями. У аче уже не было ни металлических топоров, ни одного дома, ни тканей. За ночь всё оказалось в руках белых. Аче охватил страх, и они бежали. Нужно всё же было бы убить и другого белого!»

Цитируется по Марк Мюнцель, «Kware veja puku».

Необходимо отметить, что в языке аче термин хамо (jamo), означает «предок, дед, родственник» и, одновременно, «белый». Данная деталь как будто бы вносит минимальную ясность в произошедшую трансформацию, но не более того. 

Столь быстрое изменение одного из фундаментальных мифов, да ещё в таком ключе, крайне любопытно. Разумеется, нужно учесть радикальность перемен постигших жизненный уклад индейцев, тем не менее, важен и сам факт пластичности мифа. Аче проживали небольшими, разрозненными группами охотников-собирателей, так никогда и не создав не то что цивилизации, но даже сколь-нибудь заметного города. Группы говорили на различных диалектах и имели культурные особенности (например, каннибализм или посев полезных растений). Таким образом, их мифы пребывали в диких условиях, без значительных ограничений социального или политического характера.

Миф аче в новом воплощении, представляет собой утешительную фантазию о том, что индейцы могли дать отпор, но стечение обстоятельств и ошибка привели к катастрофе. В действительности, у малочисленного народца из каменного века не было ни единого шанса. Вообще, обозначение гуаяки дано им другими племенами и не является самоназванием. Переводится оно как «лесные крысы» и, конечно же, самим аче не нравится (вплоть до сегодняшнего дня их так называют белые, ратующие за сохранение их культуры и образа жизни). Так вот, быть просто вредителями, которых вытравливают из джунглей, никому не хочется. Быть сметённым и раздавленным историей – ужасно, другое дело – быть побеждённым, утратить воображаемое могущество. Я не настаиваю на таком взгляде. Как уже сказано, в первую очередь, важен сам факт пластичности. 

Обращаясь к мифам древности, нам следует избегать талмудической религиозности. Под ней я подразумеваю излишнюю опору на авторитет некой итерации мифа, а заодно утверждение её исключительности и истинности. Если вам интересно понять мировоззрение какого-то народа, то необходимо обращаться к самым актуальным источникам, то есть наиболее близким к нашему времени, тогда мы с наибольшей уверенностью сможем положиться на точность их фиксации и более детально понять смысл, а потом уже идти вспять. Хотя и при таком подходе нас ждут сюрпризы, ведь вместо универсального скелета мифа, мы обнаруживаем, что корабль Тесея несколько веков назад был велосипедом или сервантом.

Мифы пребывают в процессе постоянной трансформации, равно как и язык. Фиксируются в некотором неизменном виде они только политическими мерами, насильственно и принудительно. Понятное дело, в неволе они не выживают, цветущее буйство превращается в блёклый гербарий.

Вписывая интерпретацию как неотъемлемую часть мифа, толкователи окультуривают дикую (то есть неподконтрольную и избегающую описания) природу мифа. Из разнотравья они изымают наиболее приглянувшиеся разновидности, а потом гипертрофируют нужные им мотивы. И вот однажды на месте растительного многообразия возникает поле пшеницы до горизонта и невозможно представить, что когда-то здесь соседствовали деревья, кустарники, травы, грибы, а также бесчисленное множество животных, от мала до велика. Миф окультуривается и начинает обслуживать культуру. 

Интерпретация не является частью мифа.