Пламя нашей вражды. 18+
DevilleОни почти не отлипали друг от друга. Их губы, опухшие и влажные, снова и снова находили друг друга, а тела, разгорячённые алкоголем и похотью, сплетались в единый, жаркий узел. Феликс, который всё ещё не понимал, кто перед ним, цеплялся за этого незнакомого, но такого притягательного альфу, словно утопающий за спасательный круг. Его пальцы, пьяные и непослушные, сжимали его плечи, его спину, его волосы, и ему казалось, что он никогда в жизни не испытывал ничего более правильного и более желанного. Хёнджин, в свою очередь, вёл его прочь от грохочущей толпы, вглубь огромного, тёмного дома, туда, где длинные, извилистые коридоры были погружены в интимный полумрак. Они шли, спотыкаясь, натыкаясь на стены и двери, не отрываясь друг от друга, словно боялись, что стоит им разомкнуть объятия, как это наваждение, этот пьяный, безумный морок рассеется, и они снова станут врагами.
Они ввалились в первую попавшуюся комнату, словно за ними гналась стая диких собак. Дверь с грохотом захлопнулась за ними, отрезая от остального мира. Комнату заливал мягкий, глубокий красный свет, который, казалось, был пропитан самой страстью, самой сутью этой ночи. Он обволакивал их разгорячённые тела, придавая коже Феликса золотистый, почти медный оттенок, и Хёнджин, глядя на него, почувствовал, как его собственное возбуждение становится почти болезненным. Но самым приятным, самым неожиданным бонусом оказались секс-игрушки, мирно разложенные на тумбочке у огромной, застеленной чёрным шёлковым бельём кровати. Фаллоимитаторы, смазки, наручники, повязки для глаз — всё это блестело и переливалось в этом красном, дьявольском свете. Хёнджин, мельком взглянув на это богатство, хрипло усмехнулся и, схватив Феликса за плечи, с силой швырнул его на кровать. Феликс, не ожидавший такого напора, рухнул на шёлковые простыни, и его тело, утопая в мягкости, на мгновение замерло. Он смотрел на стоящего над ним альфу, на его разгорячённое, искажённое похотью лицо, и не двигался.
— Раздевайся, — приказал Хёнджин, и его голос, низкий и хриплый, был полон властного, животного нетерпения.
Но Феликс, который был настолько пьян, что его тело отказывалось слушаться, просто лежал и смотрел на него. Он не шевелился, не пытался выполнить приказ. Его затуманенные, пьяные глаза блуждали по лицу Хёнджина, не узнавая его, но при этом полные какого-то странного, голодного ожидания. Хёнджин, который привык, что его приказы выполняются, на мгновение нахмурился. А затем, когда до него дошло, что этот наглый, пьяный омега просто не в состоянии сейчас пошевелиться, он понял его игру. Понял и принял. Его губы растянулись в той самой, дьявольской, предвкушающей ухмылке.
— Ах, так значит? — прошептал он, наклоняясь над ним. — Ты хочешь, чтобы я сам? Что ж, я не против.
И с этими словами он, не тратя больше времени на уговоры, схватил его полупрозрачную куртку и одним резким, звериным движением разорвал её пополам. Ткань, тонкая и хрупкая, поддалась с тихим, предсмертным треском, обнажая его плечи и руки. Затем пришла очередь топа. Хёнджин, не церемонясь, рванул его в разные стороны, и тот, словно паутина, расползся на куски, открывая взору его бледную, усыпанную золотистыми веснушками грудь. Феликс, который всё это время не отрывал от него взгляда, тихо, пьяно рассмеялся. Хёнджин, который вообще-то мог просто снять с него эти вещи, даже не подумал об этом. Кто такой Хёнджин, чтобы спокойно снимать одежду с тех, с кем он хочет переспать? Он хотел видеть, как она рвётся, как обнажается его тело. Это было частью его игры.
Обнажённый Феликс нравился ему ещё больше, чем одетый. Он лежал на чёрном шёлке, и его бледная, светящаяся в красном свете кожа казалась фарфоровой. Его грудь, с затвердевшими, тёмно-розовыми сосками, вздымалась и опускалась от частого дыхания. Его кожаные штаны, всё ещё обтягивающие его бёдра, были насквозь мокрыми и липкими от собственной смазки, которая обильно текла из него. Хёнджин, глядя на это, почувствовал, как его собственный член, зажатый в тесных брюках, болезненно пульсирует.
Он наклонился и впился губами в его шею. Феликс застонал, запрокидывая голову назад, открывая ему доступ. Хёнджин, не теряя времени, начал покрывать его шею жадными, обжигающими поцелуями. Он всасывал его медовую, пахнущую лесными ягодами кожу в рот, а затем выпускал её с постыдным, влажным чмокающим звуком. Он оставлял на его шее яркие, багровые засосы, метя его, как зверь метит свою территорию. Феликс, который и так был пьян, от этих ощущений пьянел ещё сильнее. Его голова кружилась, а из груди вырывались тихие, жалобные, полные наслаждения стоны.
— Ах... да... ещё... — шептал он, не понимая, что говорит. — Пожалуйста... не останавливайся...
Хёнджин, услышав эту мольбу, лишь усмехнулся и, скользнув губами вниз, по его ключицам, к груди, начал терзать его соски. Его язык, горячий и влажный, обводил их кругами, посасывал, слегка прикусывал, и Феликс, не в силах больше сдерживаться, выгибался дугой на кровати. Его ноги, обтянутые мокрой кожей, разъехались в стороны, словно по привычке, умоляя о жёстком трахе. Его боксёры, которые он так и не снял, были насквозь мокрыми и липкими — как спереди, где его член, уже полностью возбуждённый, истекал смазкой, пачкая живот, так и сзади, где его омежья смазка пропитала ткань насквозь. Его головка, красная, разбухшая, уже немного выглядывала из-под резинки, и на его животе блестела липкая, прозрачная дорожка.
Хёнджин, который наслаждался его мучениями, не торопился. Он оставлял на его теле мокрые дорожки поцелуев, спускаясь всё ниже и ниже, к его животу, к его бёдрам, но намеренно не прикасался к его боксёрам, не давая ему того, чего он так отчаянно хотел. Его губы, его язык, его зубы — всё это было направлено на то, чтобы заставить Феликса умолять. И Феликс, который был уже на грани, сдался.
— Пожалуйста... — прошептал он, и его голос, сорванный и пьяный, был полон отчаяния. — Пожалуйста... я больше не могу... прикоснись ко мне... сделай хоть что-нибудь... я тебя умоляю...
Его слова, полные такой неприкрытой, отчаянной мольбы, стали для Хёнджина последней каплей. Он, наконец, сжалился. Его рука, скользнув вниз, накрыла его член, всё ещё скрытый под мокрой тканью боксёров, и начал медленно, дразняще поглаживать его через ткань. Феликс, почувствовав это прикосновение, закричал. Его крик, громкий и протяжный, разнёсся по комнате, заглушая даже грохот музыки, доносящийся с первого этажа. Хёнджин, который всё ещё не снял с него эти проклятые боксёры, ухмыльнулся. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Чтобы этот пьяный, податливый омега, пахнущий лесными ягодами, умолял его снова и снова. И, судя по всему, его желание сбудется. Потому что ночь только начиналась.
Их поцелуй был диким, жадным, пропитанным вкусом алкоголя, ночи и всепоглощающей, долго сдерживаемой страсти. Языки сплетались в яростном танце, зубы сталкивались, губы опухали, и дыхание, горячее и рваное, смешивалось в единый, пьянящий поток. Хёнджин, который никогда не умел проигрывать, даже в поцелуях всегда стремился доминировать, и Феликс, который ненавидел эту его черту, отвечал ему с той же яростной, отчаянной силой. И в какой-то момент, когда их губы снова встретились, Феликс не выдержал. Его зубы сомкнулись на нижней губе Хёнджина, и он укусил его. Не сильно, но достаточно, чтобы тот, вздрогнув от неожиданной, острой боли, отстранился. Во рту появился металлический привкус крови.
Хёнджин медленно, с каким-то пугающим спокойствием, поднял руку и, коснувшись своей разбитой губы, посмотрел на алую, блестящую в красном свете кровь на своих пальцах. Его глаза, которые до этого были затуманены похотью, внезапно загорелись тем самым, хорошо знакомым Феликсу опасным, дьявольским огнём. Он перевёл взгляд на лежащего под ним омегу, на его раскрасневшееся, пьяное, но всё ещё дерзкое лицо, и медленная, предвкушающая ухмылка растянула его губы.
— Ах, ты хочешь поиграть в игры? — прошептал он, и его голос был низким и хриплым. — Ну что ж. Я не против.
И с этими словами он, схватив Феликса за плечи, ловко перевернул его и уложил на свои колени. Феликс, который не ожидал такого поворота, ахнул, упираясь руками в пол, но его тело, предававшее его, было полностью подчинено воле альфы. Хёнджин, не церемонясь, задрал вверх его кожаную штанину, которая и так уже была насквозь мокрой и липкой, и звонко, с размаху шлёпнул его по упругой ягодице. Феликс вскрикнул, и на его бледной коже мгновенно расцвёл яркий, алый след. Хёнджин, наслаждаясь его реакцией, погладил место удара, а затем, наклонившись к его уху, прошептал:
— За каждый укус ты получишь наказание. Ты понял меня, мой сладкий?
Феликс, который всё ещё извивался на его коленях, ничего не ответил. Его дыхание было рваным, а из дырочки, спрятанной под мокрой тканью, вытекало ещё больше смазки. Хёнджин, заметив это, усмехнулся и, запустив руку в карман своих брюк, извлёк оттуда то, что он предусмотрительно, сам того не понимая, захватил с собой из той самой вазочки на тумбочке. Анальные шарики. Они были сделаны из гладкого, матового силикона и напоминали новогоднюю ёлку: сначала шёл самый маленький шарик, затем средний, и в конце — самый большой. Феликс, который не видел, что происходит за его спиной, вздрогнул, когда его бёдер коснулся прохладный силикон. А затем Хёнджин, растянув его дырочку своими длинными, покрытыми смазкой пальцами, начал медленно, шарик за шариком, вводить в него эту игрушку.
Первый шарик, самый маленький, вошёл легко, почти без сопротивления. Феликс тихо, сдавленно застонал. Второй, средний, заставил его выгнуться и вцепиться пальцами в ковёр. А третий, самый большой, вошёл с трудом, растягивая его до предела, и Феликс, не выдержав, громко, протяжно закричал. Хёнджин, который всё это время наблюдал за его реакцией, был доволен. Он начал двигать шариками внутри — то вводя их почти до конца, то вынимая до самого маленького, — и каждое движение заставляло Феликса извиваться, словно уж на сковороде. Он чувствовал, как его мокрые, пульсирующие стенки сжимаются вокруг этих шаров, как его собственная смазка, горячая и липкая, вытекает из него, заливая бёдра Хёнджина.
— Нравится? — прошептал Хёнджин, и его голос был полон издёвки. — Нравится, когда тебя заполняют? Ты такой мокрый... такой податливый...
Феликс, который был уже на грани, не мог ответить. Его тело сотрясала крупная дрожь, а перед глазами плясали цветные пятна. И когда Хёнджин, в очередной раз введя шарики до самого конца, задел ими его простату, он не выдержал. Его оргазм накрыл его сокрушительной, всепоглощающей волной. Он кончил, изливаясь на ковёр, и его крик, полный наслаждения и облегчения, разнёсся по комнате. Хёнджин, довольный результатом, аккуратно, не торопясь, вытащил из его трясущегося тела игрушку и, отбросив её в сторону, уложил Феликса обратно на прохладные шёлковые простыни. Тот лежал, раскинувшись, и его грудь судорожно вздымалась, а по бледным щекам катились слёзы. Хёнджин, который понял, что тот уже отошёл от оргазма, наклонился над ним и вновь накрыл его губы своими. Этот поцелуй был более медленным, более тягучим, но всё ещё полным страсти. Феликс, обняв его за шею, ответил. Его рука скользнула вниз и обхватила член Феликса, который от этого прикосновения, конечно же, начал быстро твердеть снова.
Не теряя ни секунды, Хёнджин оторвался от губ Феликса и, с нежностью, которая была так контрастна всему происходящему, чмокнул того в уголок губ. Затем он спустился ниже, раздвигая его ноги в стороны. Перед ним предстала самая сладкая, самая прекрасная картина из всех, что он когда-либо видел. Отяжелевшие, немного сморщенные яйца, линия промежности и сжимающийся от нетерпения мокрый анус, из которого при каждом сокращении мышц вытекала блестящая, прозрачная смазка. Его пальцы скользнули по нежной коже, задерживаясь на каждом сантиметре, и он почувствовал, как Феликс вздрогнул от этого прикосновения. Хёнджин, не долго думая, а если быть точнее — вообще не думая, опустился ниже и прижался ртом прямо к его дырочке. Она, словно раскалённый, голодный рот, втянула его язык в себя. Хёнджин сразу почувствовал лёгкую, пьянящую сладость на языке, и этот вкус ему так понравился, что он прижался к промежности ещё сильнее, проникая языком глубже, массируя его стенки. Феликс, который извивался на кровати, ощущал каждый вкусовой сосочек на его языке, каждое его движение. Его ноги ёрзали по шёлковым простыням, а из груди вырывались громкие, непрекращающиеся стоны. Когда он наконец смог оторвать Хёнджина от своей промежности и заглянул ему в глаза, Хван всё понял. Он поднялся на колени и, не сводя с него своего горящего, голодного взгляда, стянул с себя брюки и боксёры.
Такого члена Феликс даже в самом изощрённом порно не видел. Длинный, сантиметров восемнадцать, широкий, с разбухшими, пульсирующими венами, влажный от смазки и с такой же мокрой, крупной, налитой кровью головкой. Внизу живота у Феликса затянулся сладостный, тугой узел предвкушения. Он раздвинул ноги в стороны, положил руки на свои ягодицы и сильнее развёл их, раскрывая свою дырочку в пригласительном, отчаянном жесте. Такого действия и такого взгляда Хёнджин не встречал ни у кого. О контрацепции в этот момент не думал никто. Сейчас у них было только сплошное, голодное, животное желание и целая ночь впереди, которую они знали, на что собираются тратить.
Оставшаяся часть ночи превратилась для них обоих в один сплошной, бесконечный, наполненный похотью и невысказанной, копившейся годами яростью марафон. Они не разговаривали. Слова были не нужны. Всё, что они чувствовали, всё, что они хотели сказать друг другу, выражалось в движениях их тел, в их стонах, в их сплетённых конечностях. Хёнджин, который наконец-то освободился от остатков своей одежды, навис над Феликсом и, приставив свою разбухшую, истекающую смазкой головку к его растянутой, блестящей от влаги дырочке, вошёл. Одним мощным, глубоким, неумолимым толчком, заполняя его до самого основания. Феликс закричал, и его крик, полный боли и запредельного наслаждения, разнёсся по красной, пропитанной похотью комнате. Его пальцы вцепились в плечи Хёнджина, оставляя на коже алые полумесяцы. Хёнджин начал двигаться, и его ритм был жёстким, быстрым, безжалостным. Он вбивался в податливое тело Феликса, словно хотел наказать его за каждый миг их многолетней вражды, за каждое колкое слово, за каждый удар. Кровать ходила ходуном, изголовье ритмично стучало о стену, а их громкие, сливающиеся в единый хор стоны заглушали даже далёкую музыку с первого этажа.
Первой позой была наездница. Хёнджин, который хотел видеть лицо Феликса, его раскрасневшиеся, мокрые от слёз щёки, перевернулся на спину и, схватив его за бёдра, усадил на себя. Феликс, который был уже настолько пьян и настолько возбуждён, что не мог сопротивляться, послушно сел на него, насаживаясь на его член до самого конца. Его голова запрокинулась назад, а из приоткрытых, опухших губ вырвался низкий, гортанный стон. Хёнджин, который лежал под ним, смотрел на него, не отрываясь. Он видел, как его стройное, бледное тело, покрытое капельками пота, извивается над ним, как его собственный член то исчезает, то появляется из его дырочки, блестящей от смазки. Феликс, который взял на себя инициативу, начал скакать на нём, задавая свой собственный, бешеный ритм. Его бёдра двигались быстро, рвано, и каждый раз, когда он опускался до конца, комната наполнялась громким, шлепающим звуком. Хёнджин, который не мог больше просто лежать и наблюдать, схватил его за талию и, подстроившись под его ритм, начал вбиваться в него снизу, встречая каждое его движение своим собственным, ещё более мощным толчком.
Затем Хёнджин, не выходя из него, рывком перевернул его на живот и поставил на четвереньки. Феликс, который к этому моменту уже успел кончить не один раз, был настолько обессилен, что едва мог удерживаться на коленях. Но Хёнджин не давал ему упасть. Он держал его за бёдра, сжимая их до синяков, и трахал его сзади, вбиваясь в его разгорячённое, податливое тело с такой силой, что тот, упираясь лицом в подушку, кричал в голос. Его стоны, заглушённые тканью, смешивались со шлепками их тел и скрипом кровати. Хёнджин, наклонившись, накрыл его спину своей грудью и, найдя его губы, впился в них поцелуем. Его язык, горячий и требовательный, проник в его рот, и Феликс, который уже не мог ни о чём думать, отвечал ему с той же жадностью.
Следующей была миссионерская поза. Хёнджин, который хотел видеть его лицо, его выражение, когда он будет кончать, перевернул его на спину и, широко разведя его ноги в стороны, снова вошёл в него. Он наклонился и, упираясь локтями в матрас по обе стороны от его головы, начал двигаться. Медленно, глубоко, выходя почти полностью и снова вбиваясь до самого конца. Феликс, глядя ему прямо в глаза, тихо, жалобно скулил. По его щекам снова катились слёзы, и Хёнджин, наклонившись, начал слизывать их, не прекращая своих движений. Они целовались, дыша друг другу в рот, и это было так интимно, так правильно, что у обоих захватывало дух.
Потом Хёнджин, который был невероятно силён, поднял Феликса на руки и, прижав его спиной к холодной стене, вошёл в него снова. Феликс, который теперь не касался пола, обхватил его талию ногами и шею руками, и его тело, подвешенное в воздухе, полностью зависело от Хёнджина. Тот, удерживая его на весу, вбивался в него, используя всю свою альфа-силу. Эта поза была самой глубокой, самой отчаянной, и Феликс, который чувствовал, как его член касается самого его нутра, кричал, срывая голос. Он царапал спину Хёнджина, оставляя на ней длинные, кровоточащие полосы, но тому было всё равно. Он был полностью поглощён этим безумием.
И, наконец, когда силы обоих были уже на исходе, а за окнами начало заниматься серое, предрассветное утро, Хёнджин сел на край кровати и, усадив Феликса на свои бёдра спиной к себе, обхватил его за бёдра. Феликс, который был уже почти без сознания от пережитого, опирался руками о его колени, и его голова безвольно запрокинулась на плечо Хёнджина. Хёнджин, держа его за бёдра, начал приподнимать и опускать его, контролируя каждое движение, не давая ему сдвинуться с места. Это было медленно, мучительно медленно, и Феликс, который чувствовал, как его растягивает до предела, стонал, не закрывая рта. Хёнджин, который сам был на грани, чувствовал, как его узел начинает раздуваться, и, сделав ещё несколько глубоких, мощных толчков, он кончил. Его узел раздулся внутри Феликса, связывая их вместе, и он, завязав его, рухнул на него сверху. Они упали на кровать, и Хёнджин, уткнувшись лицом в шею Феликса, наконец-то нашёл то самое тонкое место, откуда бился запах лесных ягод. Он понимал, что это неправильно. Понимал, что омеге будет очень больно. Но его альфа, его древний, первобытный инстинкт, требовал. И он, не в силах сопротивляться, прижался ртом к этому месту и прокусил его. Феликс заскулил от боли, пронзившей его тело. Так сильно, что у Хёнджина внутри всё сжалось. Он, спустя пару секунд, оторвался и, сначала зализав метку, которая должна была напоминать его инициалы, затем переключился на лицо Феликса, покрывая его поцелуями и почти слизывая слёзы. Узел наконец-то рассосался, и он вышел из ослабевшего тела. Из дырочки тут же потекла смазка, смешанная с огромным количеством спермы, ведь за всю ночь Хёнджин накончал внутрь столько, что можно было спокойно открывать завод. Он повалился рядом с Феликсом и, чмокнув его, прижал к себе, зарываясь носом во влажные от пота волосы. Так они и уснули. Впервые за долгие годы вражды — в объятиях друг друга. И никто из них не знал, что будет, когда алкоголь выветрится, и они проснутся. Но это будет уже новое утро. А пока — была только эта ночь. Их ночь.