Пламя нашей вражды.
DevilleИх ненависть не была тихой или скрытой. Она не тлела где-то глубоко, не пряталась за вежливыми улыбками и фальшивым равнодушием. Она горела. Ярко, неистово, всепожирающе, как лесной пожар, который невозможно остановить. Каждая их встреча, каждое столкновение в коридорах университета или на улице, каждый случайно брошенный взгляд — всё это превращалось в новую искру, которая раздувала это пламя до небес. Их слова были острыми, как лезвия бритвы, колкими, пропитанными желчью и ядом. Они били друг друга ими с такой силой, что окружающие, случайно ставшие свидетелями этих словесных дуэлей, невольно отводили глаза и старались уйти подальше. Хёнджин, альфа с запахом ванили и чего-то сладко-кремового, был холоден и расчётлив в своей жестокости. Его оскорбления всегда были точными, выверенными, направленными в самое больное место. Феликс, омега с запахом лесных ягод, был его полной противоположностью. Он не выбирал слова, не думал о последствиях. Его ярость была первобытной, дикой, неконтролируемой, и она выплёскивалась наружу, словно лава из жерла вулкана. Их драки были такими же жёсткими. И несмотря на то, что Феликс был омегой, дрался он как дикий зверь, защищающий свою территорию. Хёнджин, понятное дело, не уступал.
В тот день всё началось, как обычно, с косого взгляда. Хёнджин, проходя мимо Феликса в переполненном коридоре, задел его плечом. Слишком сильно, слишком нарочито. Феликс, который и так был на взводе после неудачного утра, развернулся и, схватив его за ворот рубашки, прошипел что-то настолько грубое и грязное, что у стоявших рядом студентов кровь отлила от лиц. Хёнджин, усмехнувшись своей самой надменной, ледяной усмешкой, ответил ему тем же. Слово за слово — и вот они уже, сцепившись, как два разъярённых кота, катаются по полу. Их рычание, грохот опрокидываемой мебели и испуганные крики студентов эхом разносились по всему этажу. Хёнджин, чьи кулаки были тяжелыми и быстрыми, бил метко, целясь в скулы и рёбра. Феликс, который уступал ему в силе, брал своё ловкостью и злостью. Он царапался, кусался, выкручивался и наносил удары, которые приходились в самые неожиданные места. Он не боялся боли, и это делало его опасным.
К тому моменту, как подоспевшие студенты и преподаватели растащили их в разные стороны, оба выглядели как подранные, взъерошенные, измотанные коты. У Хёнджина была разбита губа, из которой на белоснежную рубашку капала кровь, а на скуле начинал расползаться уродливый, багровый синяк. У Феликса был подбит глаз, а из носа, который, судя по всему, был сломан или, по крайней мере, сильно ушиблен, текла тонкая струйка тёмной крови, пачкая и без того испорченную футболку. Они сидели на жёстких, неудобных стульях в приёмной директора, разделённые расстоянием в несколько метров, и продолжали метать друг в друга испепеляющие, полные ненависти взгляды. Хёнджин, сжимая в руке окровавленный платок, который ему дала сердобольная секретарша, молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Феликс, зажимая нос, не отводил от него своих карих, всё ещё горящих яростью глаз.
Директор, пожилой, уставший от жизни мужчина с глубокими морщинами на лице и седыми волосами, вышел из своего кабинета и, увидев эту картину, тяжело, обречённо вздохнул. Он снял очки, устало потёр переносицу и покачал головой. Это было уже не первое, не второе и даже не десятое разбирательство с этими двумя. Он видел их здесь так часто, что мог бы уже предоставить им отдельный кабинет и закрепить за ними штатного юриста. Он бросил на них взгляд, полный такого бесконечного, вселенского разочарования, что им, наверное, должно было бы стать стыдно. Но им не было. Они продолжали смотреть друг на друга с той же лютой, первобытной ненавистью.
— Хван Хёнджин, — начал он, и его голос, усталый и скрипучий, был пропитан недовольством. — Ли Феликс. Я не знаю, что между вами происходит. Мне, честно говоря, уже глубоко плевать. Но вы двое — позор этого университета. Вы, альфа, — он перевёл тяжёлый взгляд на Хёнджина, — и вы, омега, — его взгляд переместился на Феликса, — ведёте себя как дикие звери. Вы не студенты, вы — стихийное бедствие. Вы понимаете, что из-за ваших вечных драк страдают не только ваши лица, но и репутация всего заведения? Что мне звонят родители других студентов и жалуются, что их дети боятся ходить по коридорам, потому что в любой момент мимо них может пролететь чей-то ботинок?
Он сделал паузу, ожидая хоть какой-то реакции, но оба продолжали молчать, уставившись друг на друга. Директор, вздохнув ещё раз, продолжил:
— Я вызывал ваших родителей. И знаете, что они мне сказали? Что уже устали от вас. Что им стыдно. Что они не знают, что с вами делать. — Он положил перед собой какую-то папку и раскрыл её, делая вид, что читает её содержимое. — У меня к вам предложение. Нет, не предложение. Ультиматум. Либо вы, — он ткнул пальцем в Хёнджина, — и вы, — палец переместился на Феликса, — научитесь сосуществовать в стенах этого университета и прекратите устраивать тут бойцовский клуб, либо я, клянусь всеми святыми, напишу вам такие характеристики, что вас не возьмут даже в армию. Вы поняли меня?
Хёнджин, который всё это время молчал, медленно перевёл взгляд на директора. На его разбитых, окровавленных губах заиграла та самая, ледяная, полная превосходства улыбка, от которой у директора, видавшего и не такое, пробежал холодок по спине. Феликс, глядя на эту улыбку, сжал кулаки. Он знал, что Хёнджин ничего не боится. И, чёрт возьми, именно это бесило его больше всего. Он, Ли Феликс, омега с лесным ягодным запахом, которому уже предрекали блестящую карьеру, должен был сидеть здесь, перед этим старым, уставшим от жизни человеком, и слушать нотации, потому что этот высокомерный ванильный ублюдок перешёл ему дорогу.
— Я понял вас, господин директор, — произнёс Хёнджин, и его голос, низкий и бархатный, был вежлив, как у идеального студента. Но в его глазах, устремлённых на Феликса, плясали дьявольские искры. — Но я не могу обещать, что мы сможем ужиться. Всё-таки, — он картинно развёл руками, — некоторые омеги, к сожалению, не умеют держать себя в руках.
Феликс, услышав это, рванулся вперёд, но его удержали за плечо. Директор, закатив глаза, махнул рукой.
— Вон из моего кабинета. Оба. И если я ещё раз увижу вас с разбитыми мордами, — он сделал паузу и выдохнул, — пеняйте на себя.
Хёнджин поднялся со стула, одёрнул свою испорченную рубашку и, бросив на Феликса последний, полный ледяного триумфа взгляд, вышел из кабинета. Феликс, кипя от ярости, проводил его глазами и, сжав в руке свой окровавленный платок, пообещал себе, что однажды этот ванильный ублюдок ответит за всё. И, судя по всему, этот день настанет очень скоро.
Дни, недели, месяцы, а затем и годы их бесконечной, изматывающей войны проносились, словно кадры в ускоренной перемотке. Они продолжали сталкиваться друг с другом везде, где только было возможно: в коридорах, в столовой, в библиотеке, на каких-то общих мероприятиях. И каждый раз эти столкновения заканчивались одинаково — порванной одеждой, вырванными клочками волос, новыми синяками и очередным вызовом к директору, который, кажется, поседел ещё сильнее за эти годы. Его нервная система, и без того расшатанная постоянными разбирательствами, трещала по швам, и он, видя этих двоих на пороге своего кабинета, уже не вздыхал и не качал головой, а просто молча доставал из ящика стола бутылку с успокоительным и принимал очередную таблетку. Эти двое, альфа и омега, с запахами ванили и лесных ягод, были его личным, персональным проклятием, от которого невозможно было избавиться.
Университет Сочхон подходил к концу, и это означало, что скоро, очень скоро, их пути наконец-то разойдутся. Феликс, который по специальности был психологом, мечтал о тихой, спокойной практике, о возможности помогать людям, разбираться в хитросплетениях их душ. Хёнджин, который учился на графического дизайнера, видел своё будущее в создании чего-то прекрасного, в мире визуального искусства. Как, каким образом эти двое вообще умудрялись сталкиваться друг с другом, учитывая абсолютно разные специальности и интересы, — оставалось загадкой, на которую не было ответа ни у них самих, ни у бедного директора. Но факт оставался фактом: они находили друг друга везде, словно их связывала какая-то невидимая, но очень прочная цепь.
И вот, в честь окончания университета, руководство решило устроить мощную вечеринку. Очень мощную. Такую, какой ещё не было за всю историю заведения. Выпускалось очень много студентов, и это нужно было отметить с размахом. Они сняли огромный загородный дом, который, по слухам, принадлежал какому-то влиятельному человеку и мог вместить в себя не только всех выпускников, но и половину города. Однако, вопреки ожиданиям, наибольшее внимание привлекал не сам дом, не его роскошные интерьеры и не живописные окрестности, а алкоголь. Его было столько, сколько не было ни в одном, даже самом большом алко-маркете. Он лился рекой. Нет, он лился водопадом. Ниагарским водопадом. И уже к ночи большая часть студентов была, мягко говоря, в хлам. Пьяные, весёлые, потерявшие всякий контроль над собой, они разбрелись по всему дому, наполняя его криками, смехом и запахом перегара.
Среди этих «счастливчиков» оказались и наши дебилы. И, конечно же, кто-то из умников позвал в дом проституток. Вернее, проститутов-омег, коих в этом мире было очень много. Потому что за тела молодых, невинных омег платили баснословные деньги. И они, эти омеги, готовы были на многое, чтобы получить свою плату. Образы у них были соответствующие: вызывающие, откровенные, пропитанные похотью и развратом. Короткие, блестящие юбки, прозрачные топы, яркий макияж, томные взгляды. Всё, как полагается омегам их профессии.
Феликс, который не переносил на дух подобные мероприятия, до последнего отказывался идти. Он, с его любовью к тишине и уединению, предпочёл бы провести вечер за чтением книги или просмотром какого-нибудь фильма. Но Джисон, его лучший друг, который был полной противоположностью и который жил ради таких вот движух, буквально ползал перед ним на коленях. Он умолял, заламывал руки, обещал всё, что угодно, и в итоге, с большим трудом, с натяжкой, но всё же выбил из Феликса согласие. И вот, за несколько часов до начала вечеринки, он, с горящими от радости глазами, вручил ему одежду. Феликс, взглянув на неё, побледнел. Это был, по его мнению, не наряд, а какая-то хуйня. Топ, полупрозрачная куртка и обтягивающие кожаные штаны со шнуровкой по бокам. Он смотрел на эту груду ткани, разложенную на его кровати, и чувствовал, как его начинает трясти от злости. Джисон, видя его реакцию, лишь ухмыльнулся и заявил, что в этом он будет выглядеть «просто сногсшибательно». Феликс, сжав челюсти, пообещал ему, что если он ещё раз попробует его так «нарядить», он лично засунет ему эти кожаные штаны в одно очень интересное место. Но Джисон лишь отмахнулся и, схватив его за руку, потащил к выходу. Так, переругиваясь и обмениваясь колкостями, они отправились на ту самую вечеринку, которая должна была стать последней в их студенческой жизни. И которая, как вскоре выяснилось, приготовила для Феликса далеко не самый приятный сюрприз.
Вернёмся в настоящее время. Вечеринка в самом разгаре, и грохот музыки, доносящийся из колонок, разбросанных по всему огромному загородному дому, казалось, проникает в самые кости, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. В воздухе, густом и спёртом, смешались запахи пота, дорогого и дешёвого алкоголя, разгорячённых тел и чужих феромонов. Свет в доме был приглушённый, интимный, отбрасывающий на стены длинные, танцующие тени. Феликс, который стоял, прислонившись к барной стойке, чувствовал себя настолько пьяным, что даже не понимал, где он находится, что на нём надето и как его вообще зовут. Его зрение расплывалось, а мысли, словно обрывки каких-то далёких, нереальных снов, лениво шевелились в его голове, отказываясь складываться в какую-либо осмысленную картину. Он смотрел на танцпол, на извивающиеся в такт музыке тела, на разгорячённых, пьяных студентов, которые то тут, то там сбивались в пары и уединялись в тёмных углах, и не испытывал ничего, кроме пьяного, безучастного любопытства. Он даже не заметил, как к нему кто-то подошёл.
Хёнджин, который был пьян ничуть не меньше, стоял у противоположного края барной стойки и лениво потягивал какой-то коктейль. Его одежда — обтягивающая чёрная водолазка и классические брюки бежевого цвета, которые для него подбирал Чан, — сидела на нём идеально, подчёркивая каждую линию его тела. Но сам он, как и его заклятый враг, с трудом соображал, что происходит вокруг. Его зрение, затуманенное алкоголем, выхватывало из реальности лишь отдельные, размытые пятна, а мозг, отравленный парами спиртного, отказывался анализировать происходящее. Взгляд Хёнджина, скользнув по толпе, зацепился за одинокую фигуру у барной стойки. Омега, одетый в полупрозрачную куртку, топ и обтягивающие кожаные штаны со шнуровкой по бокам, стоял к нему спиной, и его поза, его наряд, его аура — всё кричало о том, что он из тех самых, приглашённых на вечер проститутов. Знакомый запах лесных ягод, который доносился до него, нисколько его не смутил. Его мозг, отравленный алкоголем, просто не смог связать этот запах с лицом его врага. Это просто был какой-то омега. Красивый, соблазнительный, доступный. И Хёнджин, движимый пьяным, животным инстинктом, направился к нему.
Он подошёл со спины и, наклонившись, обдал его шею своим горячим, пропитанным алкоголем дыханием. Феликс, который в этот момент был полностью погружён в свой пьяный ступор, вздрогнул от неожиданности. Хёнджин, приняв эту дрожь за ответную реакцию, улыбнулся и, коснувшись губами его уха, прошептал:
— Привет, красивый. Скучаешь один? Это просто преступление — позволять такому омеге, как ты, стоять здесь в одиночестве. Может, я смогу составить тебе компанию?
Феликс, который не узнал его голос, но почувствовал приятное, тёплое тепло, исходящее от чужого тела, медленно повернулся. Его затуманенные, пьяные глаза встретились с глазами Хёнджина. Он видел перед собой лишь размытый, но притягательный силуэт альфы. Запах ванили и чего-то сладко-кремового, окутавший его, показался ему невероятно приятным, манящим, успокаивающим. Он улыбнулся — пьяной, расслабленной, бессмысленной улыбкой — и, наклонив голову набок, ответил заплетающимся языком:
— Скучаю... Очень скучаю. И ты... ты тоже... красивый. Такой... вкусно пахнешь...
Хёнджин, услышав этот ответ, почувствовал, как его собственное тело пронзает волна жара. Этот омега был просто создан для него. Такой податливый, такой отзывчивый. Он протянул руку и, взяв его за подбородок, слегка приподнял его лицо вверх.
— Потанцуй со мной, — произнёс он, и в его голосе, низком и хрипловатом, звучала та самая, пьяная, собственническая уверенность. — Покажи мне, как ты умеешь двигаться.
Феликс, не сопротивляясь, позволил ему увлечь себя на танцпол. Их окутала густая, пульсирующая масса из разгорячённых тел и оглушающей музыки. Хёнджин, притянув его к себе, положил руки на его талию, туда, где кожаные штаны переходили в полупрозрачную куртку. Феликс, повинуясь этому жесту, обвил его шею руками, и их тела, прижатые друг к другу, начали медленно, в такт музыке, раскачиваться. Его пальцы, пьяные и непослушные, скользнули вверх, в его мягкие, пахнущие дорогим шампунем волосы. Хёнджин, наклонившись, коснулся его губ своими. Сначала это был лишь лёгкий, почти невесомый, пробный поцелуй. Его губы, тёплые и сухие, мягко скользнули по губам Феликса, пробуя их на вкус. Но этот невинный, робкий поцелуй, словно искра, упавшая на сухую траву, мгновенно разжёг пламя. Хёнджин прижал его к себе крепче, и их тела, уже не просто прижатые, а сплетённые в единый, жаркий узел, стали двигаться ещё медленнее, ещё теснее. Он углубил поцелуй, и его язык, горячий и настойчивый, протолкнулся в рот Феликса. Феликс, чьи губы уже были приоткрыты, застонал — низко, протяжно, — и ответил на поцелуй. Его собственный язык, пьяный и неуверенный, начал сплетаться с языком Хёнджина в медленном, тягучем, как мёд, танце.
Их поцелуй был диким, пьяным, пропитанным запахом алкоголя и невысказанной, копившейся годами яростью, которая под воздействием спиртного превратилась в нечто иное. В нечто тёмное, животное, неконтролируемое. Хёнджин кусал его губы, оттягивал их, посасывал, и Феликс, который не понимал, кто перед ним, отвечал ему с той же жадностью. Его пальцы, запутавшиеся в волосах Хёнджина, сжимались всё сильнее, а с губ срывались тихие, жалобные, полные наслаждения стоны, которые тонули в грохоте музыки. Он прижимался к нему всем телом, чувствуя, как его собственное возбуждение становится невыносимым. Хёнджин, который не отрывался от его губ, опустил руку ниже, на его ягодицы, обтянутые кожей, и с силой сжал их. Феликс охнул, выгибаясь ему навстречу. Они целовались так, словно от этого зависела их жизнь. Словно они пытались выпить друг друга до дна, раствориться друг в друге без остатка. И в этом поцелуе, в этом жарком, сплетении тел и запахов ванили и лесных ягод, впервые за долгие, долгие годы их вражды, исчезли все границы. Осталась только животная, первобытная страсть, которая, подобно лесному пожару, сжигала всё на своём пути. И ни один из них не знал, чем это закончится. Потому что, когда алкоголь выветрится, и они поймут, кого на самом деле целовали, их ненависть, возможно, вспыхнет с новой, ещё более разрушительной силой. Или же... наоборот. Но это будет потом. А сейчас, в этом душном, пропитанном похотью загородном доме, под грохот музыки и вспышки неоновых огней, они были просто двумя пьяными людьми, которые наконец-то дали волю тому, что так долго скрывали. И это было страшно. И это было прекрасно.