Пиво

В Даниной съемной хате Илья чувствует себя почти богемно — какие-то такие гремящие серванты и вазочки были в эстетских фильмах про советскую интеллигенцию. Какие-то такие цветочные обои. Лаковое дерево, протертый до мяса паркет, люстра без нескольких хрустальных подвесок, полутороспальная кровать с проломленной доской в самой середине. Хозяйский Пастернак и Данин Глуховский.

И Илья посреди отцветающего величия мертвой империи — гипсокартонное безумие из нулевых. Хер пойми откуда взявшийся с полным рюкзаком пива, весь красивый в геле для волос, везде бритый, куда бритва может дотянуться, с выщипанными бровями и стрижеными ногтями. На все готовый и круглосуточный, как ларек, Муза или шлюха среднего прайса. Где-то между.

А самое тупое — на пороге стоять. Терпеть, пока Даня изображает что-то типа приветствия — не обнять же его, странно как-то, и руку пожать еще страннее. Каждый раз вспоминать, верхнюю или нижнюю крутилку на двери закручивать. Расшнуровывать кроссы. Аккуратно сажать рюкзак на пол. Стоять с курткой, не зная, куда ее деть. Потом похуй уже, куда вещи деваются — а куртку еще надо куда-то повесить.

— Да куда на крючок, ну, в ней же три моих гонорара. Вешалку соображу.

Дверца шкафа визжит. Вешалка оказывается мягкой, проложенной внутри поролоном, и Илья смеется:

— Какой сервис.

— Проходи уже. Куда хочешь.

Пахнет старостью, въевшейся и неизгонимой пылью, бабушкой, Даней. Чем-то резковатым он пользуется, древним, возрастным. «Саваж» диоровский, сфоткай типа Джонни Депп. Но это в жизни, а на съемках только «аксом» за триста рублей, чтобы вжиться в роль, и в гримерке весь диор можно найти только глубоко за ухом, если удастся носом туда вжаться. Обычно не удается. Гримерка после Дани — акс-бомба.

На полутороспальную Илья падает, забыв про черную дыру сломанной доски. От неожиданной пустоты в месте матраса, где пустоты быть не должно, аж ноги подлетают в воздух, а голова въебывается в стену. Ну класс. Только пиво спасает — за благостным музыкальным шипением, за живительным первым глотком (всегда вкуснее всех последующих) даже удается почувствовать себя человеком. И не так долго думать о том, что Даня пропал в душ. Ну типа. Ни здрасьте, ни до свидания.

Как же тупо. Как же тупо, орать хочется. Как эта эмоция называется — когда живешь себе спокойно, а потом вот такого кого-то встречаешь и чувствуешь себя самым жалким в мире, когда он на тебя не смотрит, а когда смотрит — вообще испепелиться со света белого хочется? Схлопнуться. Не существовать.

Дудка дудится, перебивая послевкусие всратой магазинной «стеллы артуа», потому что денег нет, но вы держитесь, а Дане почему-то похуй, каким пивом от Ильи воняет. Пар сливается с паром за окном — тем, что над Битцевским парком. Илья раз пять смотрел на эту ТЭЦ и раз пять шутил «вот это я навейпил», и Даня раз пять изображал смешок какой-то сочувственный. Какой отстой. Какая тоска. И нельзя же было заранее помыться — нет, это только Илья приезжает чуть ли не скрипящий от чистоты, чуть ли не в парадных трусах и чуть ли не с пробкой в заднице, потому что надо же самым пиздатым в мире на этой хате быть. Дане не надо. Он же, типа, и так крутой. Нахуя приезжал вообще?

Дома — треш. Там только бухать в непобежденном одиночестве и ныть самому себе, а потом психануть и отфоткать тому же злоебучему Дане терабайт нюдсов и скинуть сразу пачкой, чтобы он прочитал через час и ответил «У тебя все норм?»

Дома — только в потолок смотреть. У Дани хотя бы сиськи мягкие, руки теплые, вот это вот все. Целуется классно. Вообще весь классный. Рефлекс бросает на все окружающие предметы, и даже Илья чуть-чуть класснее становится. Как-то так.

— Удобно тебе? — спрашивает Даня, пока Илья вливает пиво в рот полулежа.

— Заебись.

Футболка у Дани чуть крапчатая от нестертых капель. Штаны домашние — спортивки. Господи, Даня в спортивках. Лучше бы в полотенце вышел, честное слово, пускай клише.

Он садится рядом, но чуть подальше, на расстоянии пары ладоней, и тоже упирается спиной в стену, свесив с края кровати ноги. И пялится.

— Я знаешь что подумал, — говорит он как бы утвердительно. И замолкает.

— Ну?

— Не буду пить сегодня. Завтра работа.

— У меня тоже работа. Я же пью.

— Да ты и с похмелья приходишь постоянно. А я все, старый.

— У нас год разница.

— Вот через год на тебя посмотрю.

Через год Илья бы хотел не существовать — ну так, в самых смелых мечтах. Придется, конечно, наверное. «Дух» же без него не доснимут. А если доснимут с кем-то другим на главной роли, Илюхина бессмертная душа не переживет.

— М-м-м. Ну класс. Понял тебя.

— Что-то не так?

Да все не так. Но вместо ответа Илья делает первое и самое адекватное, что приходит в голову, — лезет сосаться. Сразу мокро, агрессивно, сразу заталкивая холодную с улицы ладонь Дане под влажноватую спину, потому что вторую руку никуда не деть — в ней пиво. Даня отрывается первый.

— Ты чего, прям сразу? — спрашивает.

— Ну а хули приехал.

Илья допивает рывком, залпом, длинной чередой громких глотков. Что с Даней делать, если он обычно не то чтобы много разговаривает, а сегодня еще и пить с ним не хочет — загадка. Так просто легче получается. Отвлечься от этого пиздеца. Забить это мерзкое чувство, будто он Дане нужен только кинки почесать. Да и Даня Илье тоже, чего уж там — только не кинки (едва ли они вообще остались), а руины чувства собственной важности. Навязчивую жажду восхищения. Потребность в трофеях — вон, мол, какой чувак внимание обратил. По крайней мере, так было до недавних пор, пока не стало совсем плохо и чужая пустота Даниной хаты не начала такой тяжестью садиться на плечи.

— Да я не против, если ты хочешь. Просто… не думал поменяться сегодня?

Илья давится пивом. Мучительно кашляет. Между лопатками приземляются несколько уверенных стуков.

— Бля… Я думал, ты для этого натурал слишком.

— Сколько раз я говорил, что гей?

— Да хуй тебя знает. Для меня, может, слишком натурал.

Даня — сука — смеется. Будто даже совсем чуть-чуть издевательски, не как обычно.

— Ну, опыта я какого-то насчитаю только в активной позиции, потому что там все случайная какая-то чушь была, а не отношения. Но ты же… профессионал. С кем, как не с тобой?

Ну пиздец. Смешной такой — «чушь, а не отношения», будто у них сейчас не чушь. Когда ты настолько остопиздел, что с тобой уже и бухать не хочется — будто это не чушь.

— Хуево же ты разбазариваешь девственность, кис.

— Девственности не существует.

— Душ-ни-ла.

— Ну хватит, а. Серьезные вопросы задаю.

Вот поэтому и ужасно, что он не пьет — по пьяни как-то нормально получается, без разговоров и церемоний. Гладко и естественно, весело, типа так и надо. И никто не мучает этими откровениями, этими двойными посланиями — пить с тобой не буду, но жопу доверю. Чего, блядь?

— Да я могу, если хочешь. Не страшно тебе?

— Чего с тобой бояться.

И так это страшно, непривычно тепло у него произносится — Илья, и так уже взвинтивший себя до экзистенциального поражения, совершенно перестает что-либо понимать. А Даня сам целует — и по трезвяку кажется, что медленнее, чем обычно, расслабленнее, легче. Ворошит кудлатую голову, разбивая укладку. Тычется в подбородок, в шею, в выемки ключиц, оттягивает вниз ворот худоса. Прихватывает губами кожу, тянет, пока не заболит.

— Ну куда? Проходили же.

— Не видно будет. У тебя футболка, — Даня проводит кончиками пальцев почти под самой шеей, и становится щекотно, хотя там никогда не было щекотно: — вот тут заканчивается.

Забота какая, надо же. Спасибо, что не как после первого раза — Илья до сих пор не может отстирать тонну консилера с воротников некоторых шмоток. Но льстит, конечно. И носить, и фоткать ему потом: смотри, мол, четвертый день нихуя не прошло.

И пару минут — пока одежду стаскивают, пока пытаются найти положение удобнее, чтобы не проваливаться в выемку матраса — удается даже представить, что все нормально. Что как обычно получится себя надурить, наесться внимания, желания — а потом будет так хуево, как в дофаминовых ямах после экстази не было, но это тоже тема привычная. Что будет как было — чушь несерьезная.

А потом Данины руки шелестят ширинкой и прохладно колят под резинкой трусов. И Данины губы обхватывают сережку в соске. Илья механически ему дрочит, и беспричинно возвращается что-то обидное, детское — будто обменялись подарками в одинаковых коробках, но ты ему почку отдал или какое-нибудь легкое, выкорчеванное из тела, а он тебе — носки. А ты и сам не предупреждал, что тоже почку хотел, и у тебя ее, строго говоря, не просили. Сам весь кругом виноват, что хочется в этой квартире спать, спрятав голову в ее запах, а получается только трахаться приезжать.

И ничего не работает. И не встает. Ну пиздец.

— Все нормально? Ты какой-то очень напряженный, — Даня останавливается. Останавливает Илью.

Ничего не нормально. Вот так хочется сказать. Или так — нам лучше не видеться, пока мое помешательство не пройдет. Или так — сделай, пожалуйста, что-то максимально ублюдское, уебищное, чтобы я разочаровался и развлюбился обратно. Пиздани меня об стену. Пни котенка. Съешь ребенка. И будет все нормально.

— Да все ок. Ты же знаешь. Я просто долгий. Профдеформация.

Даня — милота какая — за руки берет. Дешево — пиздец.

— Да ну, с самого начала не так что-то. Ты объяснишь?

— Да все окей!

— А что случилось?

Илье зло и грустно, и ни одну из этих эмоций он никогда не умел держать в себе.

— Ничего. Кроме того, что ты со мной теперь даже бухать не хочешь — ничего.

Даня молчит. Вдыхает, выдыхает, выдает:

— Ты нормальный?

— Не знаю. Не очень. Наверное, это странно, если мне не нравится, когда со мной просто спят? — Илья старается сказать это оборонительно, язвительно, грозно. Получается жалко. Получается — как в мелодраме на первом канале. Илья пустил по пизде самое главное правило секса по дружбе — не пытаться вылепить из него не-секс не по дружбе.

Даня сжимает его пальцы.

— Я не хочу пить, потому что искренне задолбался трахаться пьяным. Уж прости. Ты, может, фанат, но так же как-то совсем бездушно получается.

— Хуя, мы теперь о душе задумались.

— Ты дурак.

— Да просто идиот, если честно.

— Ты ел сегодня?

— Издеваешься, блядь, Даня? Тебе вот почему не похуй?

— Пошли.

— Да нормально все. Давай уже закончим как-нибудь.

— Спешишь куда-то? Пойдем.

На Даниной кухне желто и тревожно. Илья прячется подбородком в худос, прячет в капюшон уши. Играет в гляделки с клеенчатой скатертью в божьих коровках. Думает — круто, конечно, что момент, когда все разъебется и закончится окончательно, будет ассоциироваться именно с ними. Еще с черным чаем и магазинным чак-чаком — Даня скучает по родине и говнится, что чак-чак везде ненастоящий. Стучит ложкой по внутренностям чашки. Выдыхает:

— Давай я скажу, а ты послушаешь.

— Да похуй. Че хочешь делай.

— Во-первых, словами говори, пожалуйста. Я не знал, что ты чего-то другого хотел. Ты сам полез, и я решил…

— Решил он. А что мне было делать, когда я прихожу, а ты мне заявляешь, что половина планов на вечер теперь по пизде? Потому что ну нахуя со мной общаться, действительно, ну никто не будет делать вид, что приехал пообщаться. Че париться тогда?

— Давай успокоишься, а.

— Я спокоен нахуй. Просто. Как удав.

— Чай пей.

— Горячий.

— Я разбавил. Три к одному и два кубика сахара.

Ну и похуй, ну и нахуй иди, сраный Даня — Илья делает глоток, и чай оказывается выносимым. Приятным даже — три к одному, так мама разбавляла. И два сахара.

— Откуда узнал?

— Про чай? У тебя было на страничке написано.

— Порнушной что ли?

— Ага. Ты решил, что это тиндер, видимо. У тебя там смешно так: рост, ориентация, размер члена, любимый фильм, любимый город, интересный факт. Любимая цитата — «Тот, у кого нет ума, терпит поражение от собственных рук», Айн Рэнд. Я из-за тебя в студенчестве «Атланта» читал.

— Понравилось?

— Не-а.

Илья смеется невольно, случайно. Дебил, блядь.

— Я сам не читал. Цитату в интернете нашел.

— Остальное — тоже вранье? Рим? «Красота по-американски»?

— Не, это все правда... А ты чего раньше не сказал? — спрашивает Илья и тут же поджимает губы, пусть и знает, как это не идет его лицу.

— Не знаю. Тупо казалось. Типа, мам, мне нравится мальчик из порнухи, я из-за него Айнрэнда читаю.

Тихо. Часы из комнаты тикают. Даня с вязким хрустом отламывает чак-чак. Илья затягивается дуделкой и выдыхает прямо к окну, к ТЭЦ.

— Вот это я навейпил.

И Даня не смеется — тихонько касается его коленки пальцами ног под столом.