Письмо Фрейду
Итак, письмо всегда приходит по назначению. Стоит ли по поводу этого положения Лакана задаваться вопросом: всегда ли? И далее: быть или не быть, голос или письмо, нарратив или метанарратив, - в конечно итоге непроизвольно попадая в ловушку метаязыка как его неудачи быть и стать. И всё же последнее слова остаётся за высказыванием реального отца, что вносит расщепление сцены.
Был ли Фрейд реальным отцом? Или, быть может, отбрасывая соблазн биографического толкования, стоит вопрос перевернуть: был ли Фрейд отцом Реального?
В мае 1897 года ему приснился сон, что он испытывает «чрезмерно нежные чувства» к своей старшей дочери Матильде. Фрейд истолковал свое эротическое сновидение как желание найти «отца» в качестве причины невроза. Это, признался он Флиссу, погасило его «неутихающие сомнения» относительно теории совращения. Странная и неубедительная интерпретация, поскольку сон скорее усилил, чем ослабил беспокойство Фрейда. Он не домогался ни Матильды, ни других своих дочерей и прекрасно знал, что желание не тождественно действию. Более того, один из его научных принципов гласил, что желание видеть теорию подтвержденной вовсе не то же самое, что ее подтверждение. Однако в данный момент Фрейд воспринял сон как аргумент в пользу своей любимой теории. Сомнения взяли верх летом и в начале осени 1897 года. Вернувшись в середине сентября из отпуска, «свежий, бодрый и обедневший», он, по большому секрету, признался Флиссу в том, что стало ему ясно в последние несколько месяцев: «Я больше не верю в мою теорию неврозов», то есть в свое чрезмерно упрощенное объяснение их причины. Это письмо, написанное 21 сентября 1897 года, вероятно, самое откровенное из всей личной переписки Фрейда. Он убедительно и подробно излагает Флиссу, почему утратил веру в теорию совращения. Во-первых, это отсутствие полного успеха в лечении, на который он рассчитывал. Во-вторых, упрощенная схема противоречит здравому смыслу. Поскольку истерия была распространена довольно широко, не обойдя и семью Фрейда, из этого следовало, что «в извращенности можно обвинить всех отцов, включая моего собственного». Фрейд 90-х годов XIX столетия не был склонен идеализировать отца, как он идеализировал Флисса, но включить Якоба в число тех, кто домогается детей, казалось ему абсурдом. Более того, если домогательства отцов являются единственным источником истерии, то такое неподобающее поведение должно быть практически правилом, поскольку реальных случаев истерии явно меньше, чем вероятных . Ведь заболевают не все жертвы. «Такое широкое распространение насилия над детьми маловероятно», – писал он. Кроме того, совершенно очевидно, что «бессознательное не отличает реальность», и поэтому разграничить правду и эмоционально достоверный вымысел невозможно.
Как мы помним, возврат вытесненного конституируется как акт - одномоментно с вытеснением. Именно в виду наличия акта высказывания и возможностью аналитиком его "расслышать" по ту сторону кропотливых излияний анализанта - обрекает вытеснение на ляпсус, кладущий предел гомеостазу принципа удовольствия. Предел, контуры которого и очерчивают бессознательное желание.
С чем столкнулся Фрейд, попытавшись замкнуть "этиологию неврозов" на однозначность причины на фигуру "насильника-отца" - в регистре истины?
А столкнулся он ни с чем иным, как с первым расщеплением акта и содержания высказывания. Трудно сомневаться в том, что Фрейд соблазнился "любовью к истине" - в качестве ответа на истерическое требование. Но из данного События он сделал важный вывод: он сделал упор на эдипов комплекс как акт высказывания собственной теории.
Почему у самого Царя-Эдипа - не было Эдипова комплекса? Наш грубый ответ гласит: убив отца и возлежав в ложе с матерью (понеся от этих отношений реальный приплод), став господином и властителем, Эдип, познав истину, отказался от того органа, что поддерживает её воображаемо-зримый статус самотождественности. В конечном итоге, сам став частичным объектом-отбросом - местом всеобщего умолчания и гарантом её, истины, расщепления на порядки знания и наслаждения. И, в отличие от обсессивного невротика, что желал бы изничтожить "мир и людей" дотла и удовлетвориться торжеством финальной воображаемой разрядкой апокалипсиса сущего, удавишись вместе с ним в скопическом суициде, стал чем-то Реальным, усиливая "весёлый танец" и "подрывной характер" в фиванской действительности актом своего самоизгнания и его последний. Отсюда, на наш взгляд, бессознательно обрело регион Оно - или "следы" Реального, недо, - или несимволизируеммого в цепочках бессознательной артикуляции. А сама фигура "отца-носителя" - обретает статус элемента фантазматического, перверсивного сценария в работе "Ребёнка бьют".
Однако Фрейд сделал кое-что ещё более фундаментальное, нежели упор остановка речи в пределе фундаментального фантазма: после того, как им публично была реконструирована и обнародована вторая, вытесненная фаза фантазматического сценария, следствием возвращённого вытесненного Фрейдом стала "перезапись" 3-й фазы и наделение её статусом размаха публичности как таковой. Говоря иначе, после "развинчивания" фантазматической: диадичности "отец" (субъект) - "ребёнок" - как объект его удовлетворения, - всё множество "детей"- стали "объектом приложения насилия", а представители инстанции Имени-Отца (учителя, педагоги etc) - насильниками. Истериазация Фрейда - сделала вклад в релятивизацию отцовской инстанции и роению объекта малое а. Фрейд как истерик достиг большего в структурном плане, нежели желание истерички доставить отцу невозможное наслаждение по ту сторону матримониальных ограничений, отблагодарив последнюю, даровав ей новую "топографию", где бы та смогла "пасажалякнуться" в объект а при удобном случае в столкновении с отцовским Я-идеалом. Где пассажалякт - точки "сингулярности" публичной речи, места сбоев и отыгрывание исхода публичного высказыания и "конверсионный" симптом публичности в одном флаконе, а не эрегированности отдельной части тела той или иной истерички. Потому-то проект критики биополитики, как мы полагаем, теоретически отстал от проекта Фрейда - на целого Фрейда. И именно потому пресловутый "canceling" - является не отрицанием высказывания символического отца, а причиной возврата отца реального.
Хотя лавры первенства возлагают на "деревенского дурачка" Кьеркегора в расколе публичной сцены надвое, Фрейду принадлежит честь в этой точке расщепления вбить клин вопроса о бессознательном желании и на его основе извлечь из расщелины шпайтунга психоаналитический дискурс, чего Кьеркегору с его "всеобщим характером всеобщего Гегеля", находясь в тенётах философского дискурса, сделать не удалось. В то время как у Фрейда на закате жизни получилось обозначить расщепление Я в отчётливой форме. И, подобно "Раскольникову на ленте Мёбиуса", оказавшись на ней, основателю психоанализа не пришлось мыкаться туда-сюда через её край, убивая бесконечных старух процентщиц и Лизавет, но довелось сделать большее: продольно её раскроить, преобразовав во внутреннюю восьмёрку субъекта бессознательного публичной речи, инкорпорировав данную структуру в психоаналитический дискурс с возможностью занять в нём место объекта а. И не ранее чем это произошло, могли быть обнаружены подобные структурные кордебалеты - у Ницше, Маркса или Гегеля.