Пиренейская змея

Солнечный свет вызолачивает белые стены скульптурной мастерской. Я сижу на подиуме, который можно вращать, напротив — мое собственное тело на таком же подиуме, только поменьше. Меня поворачивают на тридцать градусов влево, мое тело тоже поворачивают. Санечка накладывает один лепесток глины за другим — это называется «набирать массу». Она просит называть ее именно скульптором: такой уж это вид искусства, холодный к женскому. В перерыве, разминая спину и затекшую шею, смотрю на глиняное тело и нравлюсь себе: Санечка подарила моей фигуре свою утонченность черт, и теперь она выглядит как наше среднее арифметическое. Санечка трудится над древнегреческой женщиной по имени Пирена. Все, что я о ней не знаю, — у ее ног вьется змея.

Преподаватель, заходя в мастерскую, первым делом хвалит скулы — скульпторы вообще делают довольно странные комплименты.

— А ты часом не татарка? — спрашивает он, разглядывая мою правую височную кость. — Очень похожа на татарку.

Пожимаю плечами. В моей семье по материнской линии живет легенда о пленной поволжской татарке, которую силой отдали замуж за одного из прапрадедов. Возможно, то, как выглядит мое лицо, — результат этого давнего события. Прямое следствие плена и насилия. Я стараюсь об этом не думать, но иногда все равно думается.

Я заворачиваюсь в мамин халат. Медленно втягиваю воздух, будто пробую его на вкус: гипсовая пыль, влажная глина, весна за окном — все это уходит, остается только мамин запах. Мне кажется, халат — самая важная вещь в ее гардеробе. Он нечто большее, чем просто домашняя одежда. Алый, с блеском, халат переливается на солнце, точно чешуя диковинной рептилии. Надевая его, я чувствую себя женщиной в каком-то очень первобытном смысле.

Мама редко доставала халат из шкафа, словно ей было неловко его носить. Надевала только по праздникам, чтобы немного суетливо, будто заранее за себя извиняясь, вынести отцу блюдо с курицей и графин водки. В такие моменты я всегда чувствовала, что происходит какое-то чудовищное расточительство. В своем переливном, «змеином» мама была слишком хороша и для нервного затравленного смеха, и для жареной курицы на липкой скатерти в цветочек, и для сибирского города, в который ее занесло и прибило к обочине, будто одинокий жухлый лист. Право же, когда выглядишь как богиня, просто нельзя терпеть ничего подобного.

В таком наряде следовало лежать где-нибудь на средиземноморском побережье, в полуденной тени, зарыв пальцы в горячий белый песок, а по вечерам спускаться к морю и в космической первозданной темноте, сбросив легкую ткань, как вторую кожу, бесшумно соскальзывать под воду. Я точно это знала, потому что когда сама влезала украдкой в мамину алую шкурку, чувствовала похожую странную тягу. Стоило завязать на животе пояс, и мои движения становились плавными, поступь — неслышной, а бедра при ходьбе размеренно покачивались, удерживая ось и баланс. Казалось, тело мое гибкое и холодное, стремительное и неумолимое, и место ему не здесь — а где, я и сама не знала.

Моя первая официальная работа — натурщица, я позировала для студентов кафедры монументальной живописи. Графика и скульптура, портрет и в полный рост. Трижды в неделю я вставала на подиум и на несколько часов покидала свое уставшее, дрожащее в коленях тело. Добровольно отдавала, чтобы его могли присвоить, мысленно разобрать на кости, мышцы и сухожилия, а потом собрать заново на бумаге или в глине. Пропущенная через этот фильтр, соединенная в алхимическом тигле искусства с каждым художником, я становилась чем-то новым. Не совсем человеком. Случайный, слишком крутой изгиб проявлялся то в одной, то в другой работе, стоило мне расслабиться, выдавал природу. Когда все заканчивалось, тело было словно чужое, мне не принадлежащее. И единственное, что помогало вновь им завладеть, — халат. Набрасывая его на плечи и закутываясь, будто во вторую кожу, я возвращала себе себя.

Спустя много лет, живя в другом городе и совсем другой жизнью, я купила себе похожий халат — алый, с блеском и змеиной чешуей, — в год, когда другие покупали билеты в один конец, когда все рассыпалось и летело кувырком. Когда становилось совсем невмоготу, я ныряла в алую шкурку и вновь обретала опору под ногами. Моя подруга, которая давно перебралась на юг Франции, писала: «Приезжай — поселю тебя в подвале или на чердаке, у меня во дворе есть старый колодец и платаны, а из окна видно горы, ты будешь пить лучшее вино и ходить босиком по горячему песку». До сих пор, когда я вижу фотографии ее участка, хочется свернуться в несколько колец прямо там, у прохладного каменного колодца, среди роз и винограда.

— Какой ты национальности? — Незнакомец на вечеринке подает мне стакан воды. — У тебя необычное лицо.

Мое лицо, видимо, становится еще более необычным, потому что он добавляет:

— Это комплимент.

Скольжу мимо стакана, незнакомца и его вопроса — взглядом, рукой, всем телом. Какой толк объяснять, что там, где я родилась, люди не знают своих корней? Что их приносит туда прибоем революций и войн, ссылок и распределений со всех сторон света. У меня лицо пленной татарки, мои волосы вьются от морской воды, как у бабушки, а под левой грудью режется змеиная чешуя — вот и вся моя национальность.

На день рождения дарят ДНК-тест, и я в растерянности — не понимаю, что с ним делать.

— Просто поплюй в баночку и вызови курьера, — говорит даритель. — Ты же хотела узнать о своих предках. Вот и узнаешь наконец.

А что, так можно было?

Дома зажимаю пробирку в зубах и сцеживаю вязкую пузырящуюся жидкость до нужной отметки. Регистрируюсь на сайте, вызываю курьера. Спустя пару недель алая чешуя проявляется на правом бедре и большом пальце руки. Мне снится, будто я плыву, извиваясь, в реке, а над рекой шумит пиренейский лес.

«Вы — потомок пиренейских женщин», — читаю в результатах ДНК-теста.

— Потомица, — поправляю, — а то чепуха какая-то.

В моем геноме обнаружена довольно распространенная мутация, гаплогруппа H1, которая выявляется по X-хромосоме, то есть по материнской линии. Это значит, моя мать тоже пиренейская женщина. И ее мама, моя бабушка; и ее мама. И так на много веков назад. Вообще наследование по отцовской линии — социальный конструкт. Нашу суть мы наследуем только от матерей.

Пиренеи — это у Средиземного моря. Подумать только: наши с мамой дальние родственники могут жить среди басков (Испания, 27,8%), португальцев (25,8%) или жителей Андалусии (24,3%). Мама родилась на Волге, я и того дальше от Средиземного моря, у Иртыша, но где-то глубоко, в доисторических грунтовых водах, наши акватории сливаются в единое целое.

«Данная гаплогруппа предположительно возникла на Ближнем Востоке, откуда ее представители... — пробегаю глазами. — …Предполагается, что… укрывались на юге территории Франции».

«Думаешь, я просто так тебя зову? — смеется моя французская подруга. — Пиренеи здесь рядышком. Они ждут тебя домой».

Читаю про эту местность. Как всегда — вначале было слово, и слово было о женщине и о змее. Если вы не знаете эту легенду, я вам коротко расскажу. Пирена, дочь средиземноморского царя, жила себе счастливо среди гор и ручьев, пока однажды ее отец не решил оказать гостеприимство проходящему через его земли Гераклу. К тому времени Геракл уже совершил девять подвигов и шел совершать десятый. Между этими двумя блистательными деяниями, опьянев от вина, он изнасиловал Пирену. Что ж, довольно распространенная мутация. Не хочу знать, сколько ей было лет: в подобных историях взрослые женщины обычно не подразумеваются. Возможно, столько же, сколько было моей татарской прапра.

Насилие, каким бы оно ни было, плодит одно только горе. Спустя время Пирена рождает змею, а затем, страшась гнева отца (ведь кто в здравом уме будет гневаться на героя?), убегает в рощу. Легенда гласит, что там, среди священных деревьев, Пирена просила духов о защите, но ее разорвали дикие звери. Разложили, как водится, на кости, мышцы и сухожилия. Звучит так, будто языческие боги оглохли к ее мольбам. Но вот вам старый, как мир, вопрос: кого бы вы хотели встретить в лесу, Геракла или медведя? Лилит в колонках поет о том, что, будь у нее выбор, она предпочла бы зверей, так что, кажется, мы обе понимаем Пирену. Думаю, всякая женщина ее понимает.

Только одно не дает мне покоя: что сталось со змеей? Куда она ускользнула, в какую прохладную реку нырнуло ее гибкое, чудовищное тело? Какими тайными, подземными водами она ушла в свободное одинокое странствие? И не могла ли змея быть самой Пиреной? Разъятая и собранная заново, ставшая чем-то новым, нечеловеческим. Быть может, в змеином теле она жива до сих пор. И у всех потомиц ее — высокие острые скулы, взгляд с прищуром, вьющийся волос и тяга к горячему песку. А еще — холодная грунтовая кровь и алая чешуя.

Пиренейская змея скользит под моей кожей. Я чувствую ее медленное неумолимое течение. Солнечный свет вызолачивает белые стены дома в коммуне Саррьян, по влажному камню колодца под раскидистым платаном ползет маленькая алая змея.

Санкт-Петербург, 2025 г.