Певчий

В прохладном овраге, где вода застаивается в тени корявых лопухов, а старая крапива жалит всё живое, распускал лилово-синие листья одинокий цветок — козлятник. Он не кричал о себе, как розовая кувшинка, не лез в глаза, как наглый одуванчик, — просто стоял, чуть склонившись. Запах у козлятника был слабый, травянистый, с едва уловимой горчинкой — не то мята, не то полынь. Никто к нему особо и не принюхивался, никто не трогал, никто не любовался, тем более здесь, в низине, где текут зловонные ручьи и рождаются свалки. 

Неожиданно в козлятник ударила струйка: жёлтая, едкая, горячая, она стекала по нежным лепесткам и тоненькому стеблю и козлятник, согбенный в немом ужасе, принимал эту влагу от незнакомца, что справлял нужду. На земле проявлялись узоры, подобно вирусу кардицепса и пеной направились к ногам. Незнакомец отступил назад и случайно себя обмочил. Агрессивно и долго он проклинал себя, охал и блякал. Затем протёр штаны лопухом. Тупым взглядом посмотрел на козлятник и брезгливо ударил по нему подошвой, словно вымещая обиду. Влажный цветок обиженно поник и уставился в бурлящую пену на земле. 

Из оврага Певчий вышел с туповато-блаженным выражением на лице. Стоял жаркий августовский день. Обычно Певчий выходил из квартиры рано, выпивал стаканчик, а потом лежал на диване до вечера. Но сегодня он долго слонялся по дворам, закоулкам и лощинам, чтобы обмануть мать, дескать, весь день пробыл в военкомате и на бирже труда. В два этих места мать отправляла его чуть ли не каждый месяц: на поиск заработка. Но в военкомат он никогда не доходил, а на бирже его перестали обслуживать: Певчий отказывался от любых предложений, будь то дворник в ЖКХ или сотрудник поддержки в кол-центре; он не прошёл ни одно собеседование, ни разу не поговорил с работодателем по телефону. Он просто получил несколько минимальных выплат благодаря матери, которая в слезах по первости умоляла поставить его на биржу. А после охранник его не пускал: Певчий всегда приходил с бодуна, либо уже выпивши, и втирал персоналу бессвязные вещи, оправдывая свою никчёмность. 

Его спортивные штаны засалено блестели, под ними скрывались тощие ноги мертвеца — бледные, как кожа подростка, который просидел всё лето за компьютером. Из резиновых тапочек торчали уродливые пальцы, грибковые с редкой порослью. На волосы будто нанесли маргарин, который оставлял след на стекле тридцать третьего пазика, когда Певчий притворялся спящим. Голубая выгоревшая футболка Abibas по дурацки его обтягивала, в районе подмышек и на груди темнели пятна. Шлейф запаха был специфичен: перегар, сфинктерный мускус, рыба, капуста, тухлое яйцо. Находившиеся рядом также отмечали, что от него попахивает юношей в активной фазе полового созревания, что было следствием частых поллюций. 

Певчий демонстративно смотрел на ноги женщин, дабы показать (доказать) свою готовность вступить в сношение. По звериному вытягивал нижнюю челюсть и сверлил глазами случайную задницу. Пару раз это заканчивалось скандалом. И буквально всегда это заканчивалось непроизвольным семяизвержением. Услада стоячего пениса была ему чужда. Отсутствие тактильного контакта с противоположным полом, частый просмотр эротики и грязные фантазии в общественных местах. Всё это сказывалось на его сексуальной…не жизни — смерти. Сексуальной смерти. 

Он шаркал по дороге с тем же тупым взглядом, под ногами хрустели осколки бутылок и фантики. Его губы шевелились, бормоча что-то похабное, а пальцы судорожно сжимались. Путь из оврага проходил мимо Фурмановой по Щорса на Гагарина, которая выходила к отправной точке всех алкашей — к Берёзке. Певчий то и дело озирался, боясь увидеть мать, шёл подворотнями, выпускал газы и с усилием чесал между ног. 

На крыльце Берёзки стояла девушка. Лет восемнадцати, не больше. В майке и коротких джинсовых шортах, из которых просвечивались ягодицы с небольшим целлюлитом, она смотрела в телефон. Певчий замер. Внизу живота заныло так, что он едва не застонал, его глаза, мутные и жадные, не отрывались от её прелестей. Он представлял, как ласкает её бёдра, которыми она садится на него, обхватывая голову в тиски. В штанах что-то задвигалось, но себя не выдавало, хотя он воображал, что треники могущественно топорщатся. 

Девушка почувствовала взгляд. Обернулась, увидела его. И скривилась. Это выражение — смесь отвращения и страха — Певчий видел слишком часто. Оно прожигало его, как спирт, с годами поражающий язвенный желудок, но не останавливало. Наоборот, от этого он только сильнее возбуждался. Губы девушки шепнули что-то, свернувшись трубочкой — вероятно, «урод». 

Она быстро ушла, а он остался стоять в напряжении, прикрыв глаза, и сжав кулаки. Через несколько секунд его тело дёрнулось в знакомом спазме, и он, стиснув зубы, почувствовал, как что-то горячее растекается по внутренней стороне белья. «Сука…» — прошипел он. Но злости в нём не было. Только пустота, жалость и облегчение. 

Он побрёл дальше, решив не заходить в «бар», пока не подсохнет. В голове крутились обрывки мыслей — о том, как бы найти место, где можно выпить в одиночестве, как бы не встретить мать, которая может идти в Тепличный, как бы завоевать расположение девиц. Он был влеком идеей быть желанным для противоположного пола, воображал себя знаменитым певцом с голосом Буйнова и телом Коклюшкина — или Костюшкина, он их путал, имел проблемы с памятью. Он не знал ни одной песни наизусть, а слова в них всегда коверкал. 

Вдруг где-то рядом раздался детский смех. Мальчишки лет десяти бегали по двору и снимали вертикальные видео. Один из них заметил Певчего и показал на него пальцем. «Смотрите, алкаш обоссался!». Другие засмеялись, направили на него камеры. 

Певчий испуганно перевёл взгляд. В глазах у него стояла мутная пелена. Он сделал шаг в их сторону. «А ну сюда, сучата…». Детишки замерли, потом разом рванули прочь, визжа от перевозбуждения, и продолжая снимать. Певчий смотрел им вслед, угрожая кулаком, а затем испугано осмотрелся: вроде никого. Он был удовлетворён, что пацаны от него убежали; он не знал, как с ними совладать, если бы они к нему подошли, поэтому бегство врага он расценил, как победу, хоть и был высмеян и заснят на камеру. 

Нужно бы убрать пятно, думал он. Возвращаться в овраг за лапухами — в падлу. Дома, поди, мать. Всё, что касается вопросов опрятности и гигиены, доставляло досаду. Ему было лень менять носки, а чистые трусы он одевал по праздникам. Порой это делала матушка, пока он валялся без сознания. Штаны и вовсе у него были одни, любимые с тремя белыми полосками, которые уже напрочь пропитались его духом. Поэтому он решил отсидеться в Муравейнике — замурованном мусоропроводе позади длинного дома. 

За девятиэтажкой, где когда-то был частный сектор, зияла черным провалом мусорная шахта. Её давно не использовали по назначению — контейнеры перенесли ближе к дороге, — но местные алкаши прозвали это место "Муравейником" за то, как по вечерам здесь копошились тени, шуршали пакетами, бутылками, а иногда и друг другом. Певчий, пройдя мимо пыльного следа, тянувшегося с мусорки, спустился по облупленным бетонным ступеням, цепляясь за ржавые поручни. Внизу пахло плесенью, мочой и чем-то гниловато-кислым — будто здесь недавно наблевали. Стены были исписаны похабными рисунками и кривыми буквами учеников школы на Щорса: «Здесь был Бульмень», «Вечная Память, Чайка», «Сандаль лох», «..рпеда убийца». 

В углу стояла односпальная кровать с пружинами, которые оставляют на теле синяки. На тумбочке рядом лежали пустые флаконы перчика. На стене — картина Перова: «Охотники на привале». Слабая лампочка едва освещала лицо Санька Пушкина, внимавшего знаменитую работу художника. Он был босой, в рваных трениках, с голым торсом, покрытым синяками и татуировками, сделанными шариковой ручкой. Его худое тело казалось вытянутым, как тень от фонаря, а лицо — бледным с впалыми щеками.

— Картина маслом… — прошептал он.

Рядом в тени на корточках сидел бездомный, — старик с лицом, напоминающим смятую папиросную бумагу. Его рот был приоткрыт, словно он ждал, что с неба упадёт кусок хлеба. Но вместо хлеба Пушкин, не отрывая взгляда от картины, сунул ему что-то другое.  

Певчий замер, как завороженный. 

Движение было медленным, почти ритуальным. Щёки бездомного втягивались, губы нежно обхватывали буквой «о». Он словно муслякал вяленую хурму, которая тяжело жуётся. Всё это происходило беззвучно, лишь изредка раздавались причмокивание и хлюпающее бульканье, будто где-то в глубине Муравейника протекала труба. 

— Знаешь, почему они смеются? — вдруг спросил Пушкин, указывая на картину.  

Певчий молчал. В неловких ситуациях он столбенел и вся его наигранная, животная уверенность, с которой он, например, пялился на девиц, мгновенно испарялась, оставляя лишь знакомый, тошнотворный комок стыда и непонимания. Он всегда краснел перед подругами матери, говорил полную чушь, если ввязывался в спор, его голос сип и дрожал в молчаливой маршрутке: «на сле-е-е-едующей остановите». Решиться на вопрос «что тут творится» было выше его сил. Он продолжал молчать. 

— …Потому что они успешные, — ответил Пушкин сам себе. — А успешный человек всегда смеётся над неудачником. 

Старик закашлялся и Пушкин вынул мокрый, полувялый, блестящий предмет. Пушкин спрятал свой сухофрукт в штаны. Медленно повернулся на сто восемьдесят градусов, улыбаясь одними только уголками рта. 

— А ты успешный? — спросил Пушкин будто самого себя, но обращаясь к Певчему, смотря сквозь всё. И вдруг быстро затараторил, как в лихорадочном бреду. — Я видел как смотришь на девак сверлишь их глазами высматриваешь на лавочке или косишься в автобусе а сам подойти боисси потому что не дадут боисси засмеют и не знашь что сказать им у тебя ни разу не было а ты не знашь чё говорить у Ишоши и то было а у тебя нет хотя у него диагноз а ты здоровый хоть и закупорено у тя там всё…— Он обмяк, свесив плечи. И тихо продолжил. — Как при советской власти…был годен в СМЕРШ, тогда и сослали б. Тридцать трэтий полк…Ртов много…А воевать все хотели…Ноги крывыэ…Тогда бы точно расстрэляли…Мультик ушёл…Бабуин ушёл…Ларискин ушёл…Раньше бы все ушли…Была система…Все боялись…Шас бы всех перестреляли…Как изменникоу…Соколёнок ушёл…Лягушка ушёл…Нарват ушёл…Пекишев ушёл…Свеклушин ушёл…Гнутый по болезни…— Пушкин продолжал говорить бессвязные вещи и в конце концов представил себя советским разведчиком в отставке, как вдруг…

Послышался громкий булькнувший звук упавшего мешка с цементом в воду. Певчего забрызгало каплями, он выдавил короткое брезгливое ругательство и обнаружил ванну, из которой обычно поливают помидоры на огородах. В неё случайно и молча рухнул старик, попятившись, теряя координацию — то ли от перчиков, то ли от прослушанной тирады. Ванну в Муравейник принёс Пушкин, стянув её ночью с мусорки с намерением спрятать. Массивный кусок чугумени содрогался на неровностях, издавая протяжный металлический стон, каждый сантиметр пути давался с боем — она не ехала, а волочилась, как приговоренная к виселице ведьма, оставляя за собой влажный след и запах стоялой воды в батареях. И шум звенел в ушах даже тогда, когда ванна наконец замирала на месте, пока Пушкин тяжело дышал и озирался по сторонам (на балконе с покерфейсом стояла бабулька, по дряблым ягодицам стекала моча). Он с трудом приволок ванну в Муровейник, как настоящий термит-работяга, и припрятал в укромном месте; вёдрами он натаскал в неё воды и сам иногда охлаждался там от невыносимой жары застойного лета. Заблудшие пьяницы справляли туда нужду и блевали. Пушкин окунал засученную руку в застойную воду, выдёргивая кусок тряпки, служившей пробкой. И мутная вода уходила глубоко под землю.  

Падение бездомного вызвало лёгкий переполох. Пушкин помог выбраться старику из ванны, не проявляя ни удивления, ни беспокойства, но всё равно был награждён блаженной улыбкой. Во рту у бездомного не было части зубов, что напоминало пианино. Пушкину это было удобно: меньше укусов. 

Не успел бездомный присесть на край ванны, как с лестницы полетела, крехтя, икая и ойкая, старая алкоголичка Гунда. Её юбка задралась, обнажив синие варикозные жилы, из-под нижнего белья топорщилась бледно-рыжая поросль. Ноги и руки были в синяках и ссадинах, под глазом фингал, зубы ржавели, как крыло «Жигулей». От напряжения она пукнула, расхохотавшись; с каждой судорожной вспышкой смеха из неё вырывался капустно-яичный газ. Муравейник быстро накрыл гнилостный смрад жопного перегара. 

Гунда спала за еду и выпивку, была переносчицей болезней. Часто упоминала свою золотую школьную медаль и трёхкомнатную квартиру, которую потеряла из-за «хитрой мордвы», родственников из Тиньгушева. Все уже много раз слышали её трагическую судьбу, превращение отличницы в проститутку, поэтому относились с пониманием, но пассивным раздражением. 

— Если б получила вышку, — икая сообщает Гунда, — Я б. И-а! Меня б. И-а! Тут не было. 

Завидев Певчего, она начала ластиться вокруг него, как уличная кошка: клала лапу на плечо, подставляла вонючий зад, мурлыкала комплименты. Певчий растерянно прикрывал пятно в области паха и хмурился. Его лицо перекосило от испуга. Он боялся, что она снова будет щупать его между ног, где было мокро и вяло, а не сухо и упруго.

Растопырив ноздри, Санёк Пушкин сделал глубокий вдох над пятилитровой бутылкой с порезанным горлышком, затем передал её бездомному. Тот сделал то же самое и упал в обморок. Снова полетели брызги из ванны. Но в этот раз никто на это не обратил внимания. Бездомный тихо по-будничному захлебнулся в воде. Содержимое пятилитровки с маркировкой «J» вытекло в землю. 

Певчий выполз из Муравейника в скверном настроении, и даже Капитан Блэк с шоколадным фильтром, который он выпросил у балующихся школьников, не смог отвлечь его от увиденного. Не получив от него взаимности, Гунда наговорила ему вслед гадостей и обозвала «голубым» — мол, настоящие женщины его не интересуют. Ещё со школьных времён его задирали одноклассницы, клича «гламурным педиком», за его безразличие к вниманию с их стороны. Их привлекали черты лица Певчего, его длинные ресницы, скромность. Но юных дам оскорбляло равнодушие, с каким Певчий на них смотрел — словно на щебёнку, на которую мочатся за гаражами. В колледже он не общался с девушками, на перемены выходил покурить с приятелями, а если в компанию подходила дама, особенно старшекурсница, Певчий краснел, нервничал и старался быстрее уйти. Со временем реакция усугубилась до нервных тиков, иногда случалась неконтролируемая эрекция. А когда его отчислили, к двадцати годам, Певчий регулярно ощущал что-то мокрое в трусах даже при косвенном контакте с противоположным полом. Певчий не умел, даже побаивался себя удовлетворять, в этом была его беда. По его мнению настоящий мужчина должен эякулировать только при помощи женщины. Самоудовлетворением занимаются слабые и сексуально извращённые. Придерживаясь этих установок — это не проявление воли, а скорее помешательство, Григорович бы сказал: психическое расстройство, первая стадия Сексуальной Смерти — Певчий страдал болями, испытывал ломку в области половых органов подобно Ишоше, и, разумеется, у него начались хронические поллюции и неконтролируемое семяизвержение.   

***

Пиццерия «Милано» разместила летние навесы с символикой «Инзера» прямо у входа — веранда для толстых мамаш, их невоспитанных детей и уродливых мужей в камуфляже из «Военторга». Они попивают лимонад и дешёвое пиво в стекле, поедают пиццу на майонезе и слушают караоке. На крыльце, зажав микрофон большим и указательным пальцем, поёт дурацкие песни мужик в водолазке, в которой ходят педофилы вокруг детских площадок. За пультом кривозёркий диджей из Подлесной Тавлы — явно чей-то сынишка с большими амбициями, ещё вчера из-под палки копавший картошку. Он ставит минус известного, но отвратительного шлягера. Та самая ностальгическая песня, которая всех раздражает и переносит в мрачное застолье нулевых с родственниками. Мужик начинает петь и подтанцовывать по-блатному, переступая с ноги на ногу. Он чувствует себя эстрадным певцом. Нарочно-деловито не смотрит в камеру дешёвого, засаленного смартфона, который трясётся в руках жены-подпевалы (её ожидает видео ужасного качества, которое воспроизведётся на максимальной громкости в людных местах, а также отправится во все чаты). Никто не замечает, что артист лажает и не попадает в ноты. Никто, кроме нашего героя. 

Потирая потные ладони о брюки, которые уже давно подсохли, Певчий наблюдал за происходящим со стороны. Он приехал на проспект Ленина на 33-м пазике, снова оставив масляный след на стекле. Дорога была душной, пахло специями, бензином и старостью. Певчий кемарил в передней, а когда двери шипели, испуганно дёргался; ему казалось, что восточные студенты посмеиваются над ним. Гнутый сделал вид, что не заметил его. С одной стороны это задело Певчего, с другой — порадовало, за проезд он не заплатил. И вот он стоял чуть дальше здания-с-большим-шпилем, стеклянного, по меркам захолустий, небоскрёба, где по мнению Певчего работают богатенькие со связями, и подпевал про себя: «Им..не дано поня-я-ять». Визуализация себя на сцене, внимание прохожих привлекает пронизывающий голос артиста, люди останавливаются послушать выдающийся талант. «Что-о-о вдруг со мною стало-о». Девушки снимают звезду на камеру, подпевают, их щёки краснеют, к половым органам приливается кровь, губы пульсируют в такт песни, они стреляют глазками в известного артиста. «Что в Даль меня позвало-о». Певчий ловит букет цветов и приподнимает бровь, совсем как Буйнов на «песне года». Сквозь кожаные штаны 60-х годов рельефом огромной вены что-то топорщиться, как у Моррисона. «Беспокоит что меня». 

Певчему всё это кажется. Постоянно летая в облаках, он делает глупое, блаженное лицо. Его правая щека улыбается, отвратительно скалясь. Зубы поражены кариесом, пульпитом. Редкая, рыжеватая поросль на подбородке будто говорит: пожалуйста, сбрей меня. Но Певчий этого не делает. В гигиенические порывы, которые случаются крайне редко, он подстригает волосы ножницами матери — на подмышках, паху, козлиной бородке, в носу. Брезгливо оттягивает их и щёлкает. Волосы остаются на чугунной ванне и забивают слив, что не волнует Певчего — мать же вымоет. 

Когда песня кончается, мужик в водолазке благодарит публику, но делает это заикаясь. Певчего радует этот недостаток, он воображает, как звучала бы песня, если бы мужик заикался во время неё. Певчий злорадно смеётся в ладонь, как аутист. «Успешные люди всегда смеются над неудачниками» — бормочет он под нос и идёт на остановку. 

На остановке он долго ждёт автобус Гнутого, который раскрасили в честь юбилея застойных земель и одного скульптора, чьей работой в ГК «Шеймус» подпирали машину вместо домкрата. Короткими плевками Певчий усыпает асфальт белыми точками, его мучает жажда, по его личному расписанию он должен валяться дома на Гагариной в упиздень пьяным, наевшись пельменей, но он сидит в центре города абсолютно трезвый и голодный. С остановки он слышит ещё один шлягер, затем второй…десятый. Певчий то и дело вскакивает, когда едет ПАЗ, высматривает Гнутого, но тот всё не едет; он стреляет сигареты у студентов — у молодых людей, к девушкам не подходит, а каждый раз, когда слышит девичий смех, вздрагивает, думая, что смеются над ним. Сигареты попадаются разные: Чампан, Винстон, иногда Бонд с кнопкой. Кнопку Певчий не нажимает, верит в дворовую байку про ментол. Изо рта начинает пахнуть кишками и никотином так, что студенты растопыривают ноздри, чтобы внюхаться в странный запах, а потом морщат нос, как жители ЗЗ, когда ветер подул со стороны очистных.

— Ни стыда, ни совести…Эх и верблюд тут сидит. 
— …пошла, старая пизда.

Певчий мигом ныряет в троллейбус, который только что пшикнул дверьми, а бабуля, ветеран труда, торговавшая свеклой на рынке с самого утра, провожает его взглядом, качая головой, скорее с жалостью, чем со злостью: «по что же это ты так, сынок…». Гнутый закончил смену, думает Певчий, поэтому домой либо пешиком, либо зайцем на седьмом. На задней площадке седьмого троллейбуса не протолкнуться: студенты-метисы едут с пар, заводчане — со смены. Толпятся глухонемые, жестикулируя и смеясь, вошкаются какие-то горбуны, немного школьников, пару бабулек, и…Санёк Пушкин. Он облокотился на руку, держась за поручень и смотрел вниз, постанывая: так ведут себя поражённые кардицепсом в первой стадии в одной из параллельных вселенных. Троллейбус поехал и Певчий отвернулся к стеклу, чтобы Пушкин и кондуктор его не заметили. 

Трезвый Певчий недолюбливал общественный транспорт и боялся столпотворений у магазина игрушек. Люди в принципе вгоняли его в ступор. Только однажды он получил наслаждение от поездки в час-пик, тогда он ехал с медичками и тёрся об одну из них несколько секунд, прежде чем блаженно обмякнуть. Но сейчас он хотел быстрее добраться до Чайки. 

С центральной части троллейбуса медленно поползла толстая кондукторша, расталкивая тощих студентов, у которых были проездные. Когда она растормошила Пушкина, тот начал лекцию по истории НКВД, вылупив глаза, как если бы нырнул на глубину 63 метра без акваланга. Кондуктор принялся парить над потолком, а затем резко летать из стороны в сторону, словно курсор мышки, когда ставят цифровую подпись. На теле мгновенно образовались гематомы, позвоночник вогнулся в другую сторону, голова болталась на шее. Кондуктор подлетела к ребёнку с передней площадки, тот виновато протянул ей билет. Кровавый ошмёток молчаливо висел в воздухе. По такому случаю — не каждый день увидишь-де такое представление — закатили вечеринку с коктейлем «Перчик» на корне цикуты, потягивая его через соломенные трубочки. Заиграла песня Игоря Иванова «во французской стороне на чужой планете» с её дебильным вступлением. Симптомы отравления наступили через считанные минуты. Пушкин продолжал лекцию, стоя на людских конвульсиях, рвоте и агонии тел. На перекрёстке с троллейбусом соприкоснулся мотоблок. Он двигался с такой медленной скоростью, что его обогнала бы старуха, поэтому столкновение не нанесло ущерба даже ЛКП. Но водителя троллейбуса это так оскорбило, что он вышел из кабины — через ламбо-дверь, чудом образовавшуюся в этом транспорте из нулевых — и ударом без замаха дал деду в чухальник, пидористически спросив три раза: «тибя ебёт что-ли?», а затем сдулся, как воздушный шарик. Внештатная ситуация, тут не поспоришь, но в кабине припасли 3D-принтер, способный напечатать водителя. Эти устройства запретили после бунтов в тридцатых, когда активисты окружили белый дом на волне трагедии, известной как «Челпановский Инцидент», где один придурок сделал 50 уменьшенных копий с внешностью Гитлера, чтобы разыграть ветеранов на годовщине победы: маленькие Гитлеры прошлись с поднятой рукой по селу и возложили цветы возле монумента Сталина. После чего между деревнями началась потасовка. Вскоре все модели принтера были уничтожены из этических соображений, но в городском депо остался троллейбус с первыми версиями принтера. При печати он совершал критические ошибки, делая уродливых монстров. Так несколько чудовищ-субстанций бродили по лесам, тёмным углам и подвалам застойных земель. Пробравшись через маленькое окошко, ребёнок с билетом уселся на просиженное до состояния корки сидение с обивкой колючего дермантина болотного цвета. Он высунул язык и начал озвучивать мотор, мыча и резвясь, нажимал на кнопки, вертел огромным рулём и смотрел на дорогу. По верхней части стекла были приклеены диски, а на бечевке болтался вымпел футбольной команды, когда-то игравшей в высшей лиге. Мальчик ткнул пальцем в кнопку «не нажимать», над его головой вылез печатный механизм. Принтер нарастил тело прямо на плоть мальчугана в неестественных пропорциях. За рулём теперь сидел чёртов урод с грубым оскалом и глазами навыкате. Троллейбус, полный мёртвых тел с шофёром-мутантом, тронулся как ни в чём не бывало под россказни Пушкина в водительский микрофон. В детской культяпке, торчащей из толстой пульсирующей шеи, был предъявлен счастливый билет. 

033033

Всё это пронеслось в фантазии двух студентов из МГИ, которые стояли рядом с Певчим. 

Тот подслушивал их диалог всю дорогу, а когда троллейбус почти доехал до дома, перевёл взгляд на телефон подростка, который смотрел Тик-Ток, бездумно листая пальцем бесконечную ленту, пока не остановился на набирающем популярность видео с обоссавшимся бомжом в голубой футболке. Раздражающий женский голос объявил: «Фурманова курось…». Певчий протиснулся сквозь толпу и испуганно вынырнул из троллейбуса. 

Если чувствуешь взгляд постороннего, следует принять уверенный вид, напрячь мышцы, выпрямить осанку, действовать так, чтобы подумали: идёт успешный, сильный мужчина с большим достоинством, который имеет связи в ментовке. Или бандитскую крышу. Так действовал Певчий, выходя на остановку, где стояли люди, с тупыми лицами ожидающие свой транспорт. Под гримасой авторитета он скрывал тревогу, ведь его мать пользовалась тик-током. 

Но поводов для тревоги было намного больше. Отойдя от людной остановки, он забормотал под нос, пиная камушки под ногами и думал, что мать необходимо как-то задобрить. Наверняка его долгое отсутствие разозлило её, она не могла до него дозвониться, липкий от кожного сала телефон Певчего разрядился. Сын либо в упиздень пьяный, либо задержался в военкомате. Если он скажет, что там не был, мать перестанет его содержать, она об этом призналась в недавнем скандале, который произошёл, когда Певчего с обосранной жопой занёс домой Гнутый и Перчик, небрежно прислонив у стены прихожей, как лист ДСП. Мать швырялась тряпками и кричала на весь подъезд. Вообще Певчего часто приносили к порогу, иногда сторонние люди. Когда Певчий напивался до такого состояния, его кишечник предательски расслаблялся. Однажды он заснул лицом вниз у мусорных бачков, где его нашёл бездомный, ныне захлебнувшийся, и начал обильно вдыхать пары из расщелины Певчего, спутав её с пятилитровой баклажкой «J», ныне разлитой. Мать тогда отгоняла бездомного мухобойкой. 

На улице Фурмановой смеркалось. У огромных красных ворот курили два пожарника, Певчий было хотел спросить у них сигареты, но испугался, что они унюхают газы. Его пучило. Он прошёл через гаражи и вскоре упёрся в овраг, куда спустился, с опаской осмотревшись по сторонам: вдруг кто увидит. 

Певчий громко испустил газы и сел поносить в траву. Вдали слышался звук дороги, пели соловьи. Неподалёку вёл записи Дядька Пэнос (ДП), отмечая тягучее склизское вещество*. Потужившись, Певчий протянул длинный звук продриси, заставив ДП оторваться от тетради с приподнятой бровью и написать Доктору Г. сообщение на пейджер. На лбу Певчего выступила вена.

*— акт дефекации в застойных землях происходит в присутствии невидимых агентов доктора Григоровича. Особо удручающие зрелища достаются Дьяку Запора, который вплотную к лицу внимает потуги бедолаг. 

Когда Певчий облегчился, он заметил утренний цветок. Козлятник сиял и гордо вытягивал лепестки. Указательным пальцем Певчий наспех заправил геморрой, палец утёр о траву, затем понюхал его и поморщился. Откуда-то подул ветер, зашелестела листва, заскрипело дерево и цветок качнулся, будто смеясь над испуганным Певчим. 

Певчий сорвал растение и побрёл в сторону дома с ошалевшим лицом и козлячей походкой музыки из «Маски-Шоу», передачи, которую он любил смотреть в детстве. У Муравейника стоял милицейский УАЗик, куда грузили невменяемую Гунду, и скорая помощь, в которую на носилках затаскивали покрытое с головой тело. Певчий испуганно отвёл взгляд, постаравшись быстрее пройти мимо. В тени занавесок на первом этаже балкона протягивала указательный палец гадившая под себя бабулька, призывая задержать негодяя. С тазом и губкой к ней спешила сиделка, та самая девушка, которую встретил Певчий у Берёзки. Она подрабатывала у родственников бабки и тихо-мирно спивалась, иногда приглашая случайных мужчин в чужую квартиру. Будь Певчий тогда порасторопней, ему бы выдался шанс отведать сочной творожной Кандиды этой миледи. 

К дому Певчий всегда подходил с торца и шёл вдоль окон. Не любил внимание соседей. Особенно со стороны своей школьной учительницы изобразительного искусства, которая просила порисовать с ней гробы. Потолок подъезда был в чёрных ожогах сгоревших спичек, стены выкрашены в зелёный цвет, над которым была побелка. На первом этаже несло подвальной сыростью, напоминающей детство, поэтому Певчий всегда задерживался там и вспоминал беззаботные деньки, когда мать ещё не заставляла идти на работу. Предстояло подняться на 3 этаж. 

Серая железная дверь с круглой ручкой уставилась на Певчего. Его кишечник издал урчание. Он отворил ключом дверь и почуял запах пердежа: так обычно пахнут котлеты, которые достали из холодильника. По телевизору шла программа «Мужское/Женское». Мать сидела на кресле, не оборачиваясь, ни проявляя интереса. «Ешь иди» — не отрываясь от экрана сказала она. «Носки в стирку». Когда Певчий закинул вонючие носки в стиральную машинку, и хотел пойти на кухню, мать холодно добавила: «И ноги вымой». Сын повиновался и вернулся в ванну, где наспех сполоснул ноги, утерев их полотенцем для рук. Он исполнил танец в стиле диско. Хотя музыки не было. Вывалил язык, скривил лицо, потянул уголки глаз. Порой Певчий совершал нелогичные действия и странно мимикрировал. И всё это без посторонних глаз, дурацкий ритуал из детства. Это называлось «психоделика». Понюхав пальцы, только что потрогавшие яйца, он пошёл на кухню.

Там он нашёл две вчерашние котлеты на тарелке, выдавил на них майонез, налил холодной заварки в пожелтевшую кружку, затем резко прислонил и отдёрнул пальцы от чайника: проверил температуру. Алкоголь в доме мать не приветствовала, Певчий имел заначку. Из под мойки он достал бутылку мордовской водки и влил её в чай. Мать догадывалась, что сын тайком делает подобные коктейли, но виду не подавала.  

Он сел на второе кресло рядом с матерью в зале перед телевизором, аккуратно спрятав козлятник. Мать внимательно слушала ведущую и кивала, будто соглашаясь со своими догадками. «Родных матерей выгоняют…из собственной квартиры» — бормотала она, чуть ли не плача. Певчий жевал и смотрел на её отражение в зеркале советской стенки, где блестели рюмки, вазы и бокалы, которые никогда не использовались, но бережно хранились, и с хлюпом попивал чайный напиток. Стенка занимала половину однокомнатной квартиры. 

«Я её как родную приняла. — всхлипывала женщина в камеру. — А она... она моего Витю против меня настроила!».

Мать Певчего сидела неподвижно, лишь пальцы её судорожно сжимали и разжимали подол старенького халата, пока она досматривала передачу. На экране появился пожилой ведущий с холоднокровным лицом киллера. 

«Вот так, дорогие зрители, — произнёс он, — чужая женщина может разрушить вашу семью. Разрушить вашу жизнь»…

Мать провела рукой по засаленному подлокотнику кресла, словно ощупывая границы своей собственной жилплощади. Её взгляд стал остекленевшим, устремлённым куда-то внутрь, в пространство приватизированной собственности и кошмарных сценариев её утраты.

«Никаких баб сюда не приводи. Тридцать лет пахала на эту квартиру. Им токо одно надо…Опять без хлеба? С хлебом сытнее». 

Мать встала с кресла, искоса посмотрела на кружку с чаем и пошла на кухню, щёлкнув пультом. Телевизор взорвался рекламой средства от грибка. Комната наполнилась жизнерадостным голосом, обещавшим избавление от зуда и шелушения.

«УНИКАЛЬНАЯ ФОРМУЛА «ПЕДИКУЛОН-УЛЬТРА.
УНИЧТОЖАЕТ ГРИБОК НА ГЛУБИННОМ УРОВНЕ!
УСТРАНЯЕТ ЗАПАХ НАВСЕГДА!
ПОДАВЛЯЕТ БАКТЕРИАЛЬНУЮ АКТИВНОСТЬ!
ПОДХОДИТ ДЛЯ ОБУВИ И СТ…».

Певчий нажал на Mute и посмотрел на свои уродливые ступни. Растопырил пальцы ног, потёр между ними, а затем это понюхал: пахло отвратительно, но притягательно, как сыр с плесенью. Певчий сделал вывод, что так пахнет у всех мужчин и он здоров, ведь ничего не болит. Допив чай, он пошёл на кухню с цветком за спиной. Козлятник был похерен и выглядел не презентабельно, но Певчий ещё у подъезда решил, что подарит его матери, хотя сейчас понимал: подарок потерял первоначальный вид. Идти за новым цветком с клумбы было лень.

Певчий постучал матери по плечу, так обычно делают в очередях незнакомые люди, и молча протянул цветок. Мать надолго засмеялась, а потом заплакала. 

Иллюстрация: FatherAlexartist
Автор: Степан Гулькевич.