Песочная любовь 2

Новый день начался для Нуба с резкого толчка в бок – его разбудили для завтрака. Он нехотя поднялся с постели, на которой так и не смог по-настоящему расслабиться, и потянулся в общую столовую для прислуги. Завтрак был скуден: плоская лепешка из грубой муки и кружка мутной воды. Он видел, как у другого стола рабы-телохранители, чьи мускулы перекатывались под кожей, как у тренированных зверей, ели яичницу с колбасой. Запах жареного мяса щекотал ноздри, вызывая тихое, голодное урчание в животе, но Нуб лишь потуже втянул голову в плечи и отвернулся. Завидовать сильным и нужным было не его удел. Он привык к крохам.

Затем ему назначили работу в саду – полоть сорняки на искусственно орошаемых грядках с диковинными овощами. Нубик, как его пренебрежительно окликнула старшая рабыня, взялся за работу без единого слова. Он сгорбился над грядками, вонзая пальцы в прохладную, влажную землю, стараясь делать все быстро и четко под присмотром садовника. Физический труд был ему в радость; он позволял забыться, уйти в монотонный ритм движений. Жар утреннего солнца, запах нагретой земли и растений почти, почти стерли из памяти жутковатые ощущения вчерашнего вечера. Почти.

Когда работа была окончена, к нему подошла та самая старшая рабыня и сунула в руки холщовую сумку и небольшой мешочек с монетами.

–На рынок. Все по списку. И не вздумай сбежать, – она грубо надела ему на шею кожаный шнур с бронзовым медальоном – знаком принадлежности Мафиозо. Медальон жжал кожу, как клеймо.

Нуб кивнул и, прижимая сумку к груди, вышел за ворота. Идти на рынок одного было и страшно, и непривычно свободно. Он замерзшей птичке, впервые выпущенной из клетки, которая уже разучилась летать. Он шел, уставившись в землю, не замечая тени, что неотступно следовала за ним в десяти шагах. Мафиозо, облаченный в простой, но дорогой плащ, в сопровождении двух своих молчаливых телохранителей-рабов, наблюдал. Его взгляд, скрытый глубоким капюшоном, был прикован к худой, сутулящейся фигурке, которая, казалось, пыталась стать еще меньше и незаметнее.

Нуб уже возвращался обратно, нагруженный продуктами, когда его путь преградили двое. Это были крепкие, загорелые мужчины с тупыми и злыми лицами.

–Смотри-ка, какая букашка приползла, – прошипел один, тыча пальцем в медальон на шее Нуба. – Как ты, такой худой и уродливый, смеешь прислуживать самому Мафиозо? Ты позоришь его знак!

Нуб замер, обняв сумку, как щит. Сердце его упало и заколотилось где-то в районе пяток. Он попытался было пробормотать извинение, отступить, но они его окружили, их дыхание, сдобренное дешевым алкоголем, било в лицо. Он закрыл глаза, ожидая удара.

Но удар не пришел. Вместо этого над его ухом раздался спокойный, медленный голос, от которого у всех, включая Нуба, по спине побежал ледяной холод.

–Что-то не так, господа?

Нуб обернулся и увидел Мафиозо, который вырос позади него словно из-под земли. Двое наглецов побледнели разом, их злобные гримасы сменились масками ужаса.

–М-мафиозо! Простите! Мы не знали! Простите! – они залепетали, кланяясь и пятясь.

Мафиозо не удостоил их взгляда. Он медленно, почти нежно, положил свою тяжелую, теплую ладонь на голову Нуба, сжимая его светлые волосы в своем кулаке. Это был одновременно и жест защиты, и жест безраздельного владения.

–Мне не нравится, когда трогают мое имущество, – произнес он тихо, и это прозвучало страшнее любого крика. Он лишь едва заметно кивнул своим телохранителям. Те двое мужчин не успели издать ни звука, прежде чем их затолкали в ближайший переулок, откуда тут же донеслись приглушенные удары и стоны.

Мафиозо тем временем повернулся к Нубу, все еще не убирая руки с его головы.

–Взять у него сумки. И пошли. Нечего лишнее внимание к себе привлекать.

Нуб, ошеломленный, молча отдал ношу одному из рабов. Они зашагали обратно к дому, и Нуб чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Прикосновение этой руки, тот самый властный жест, резко вернули ему все воспоминания о вчерашнем вечере – о горячей воде, о нагой коже, о сокрушающей силе. Ему было страшно до тошноты.

– Ты такой послушный... – задумчиво произнес Мафиозо, нарушая молчание. Его губы тронула легкая улыбка. – Даже за работой в саду, весь в земле, такой старательный. И меня не заметил, а я смотрел. Я пока еще и не придумал, куда тебя определить на постоянную работу в моем доме.

Нуб не поднимал глаз, уставившись в пыльную землю под ногами. Каждое слово хозяина било по нему, как молоток, вбивая его еще глубже в эту пугающую реальность. Он был вещью, игрушкой, чье назначение еще не определено. И эта неизвестность была хуже любой, самой тяжелой работы.

Но скоро обед. И ему, как послушной вещи, нужно было готовиться. Приготовиться к чему? Он не знал. И от этого становилось еще страшнее.

Обед был странным, тревожным и оттого еще более пугающим, чем откровенная жестокость. Нуба не просто отделили от других рабов — его физически увели в небольшую, пустую комнатку рядом с главной кухней. Воздух здесь пах не кислым потом и грубой едой, а чем-то легким, почти лекарственным. Стол был накрыт для одного. На тарелке лежала запеченная белая рыба с травами, на пару были приготовлены свежие овощи, а вместо грубой лепешки — ломтик цельнозернового хлеба. И кувшин чистой, холодной воды.

Эта еда была не просто лучше. Она была иной. Здоровой, продуманной, дорогой. Она не утоляла голод, она заботилась о теле. И это внимание, эта навязанная забота, были страшнее любой порции объедков. Каждый кусок, который он проглатывал, застревал в горле комом тревоги. Зачем? Для чего его так откармливают и холят? Неведомая цель пугала куда больше привычных лишений.

После обеда, с тяжелым камнем в животе и на душе, он побрел в свою комнату, надеясь спрятаться в ее стерильной тишине. Но дверь, которую он всегда оставлял приоткрытой, была закрыта. Войдя внутрь, он замер на пороге.

На его узкой, но чистой кровати, аккуратно разложенные, как ритуальные одежды, лежали новые одеяния. Не грубая холщовая роба, как у всех. Это был комплект из тончайшей, белоснежной льняной туники, мягкой на ощупь, и короткого, облегающего пояса из отполированной черной кожи с простой, но изящной пряжкой. Рядом на полу стояли легкие сандалии из той же самой кожи.

И от этого зрелища у Нуба перехватило дыхание. Он узнал этот наряд. Каждый раб в подпольном мире знал его, видя мельком в свите какого-нибудь могущественного господина. Это были одеяния раба-амтифира.

Смысл этого статуса обрушился на него лавиной леденящего ужаса.

Амтифир. Слово, звучавшее как приговор. Это был не просто раб. Это была вещь, выбранная хозяином по чистой, ничем не ограниченной прихоти. Мнение самого раба не имело ни малейшего значения. Его тело, его воля, его душа — все это переставало существовать как нечто отдельное. Его нельзя было приказывать делать грубую работу, но за ним вечно наблюдали. У него не было свободы передвижения, лишь иллюзия ее — в пределах покоев хозяина. Но главное, табу, лежавшее в основе любого, даже самого унизительного рабства, для амтифира не существовало. Он не мог отказать в интиме. Он становился живым сосудом для желаний своего владельца. Полноценной вещью. Игрушкой.

Нуб сглотнул комок, подступивший к горлу. Прекрасные, дорогие ткани вдруг показались ему саваном. Изящный пояс — удавкой. Его ноги подкосились. По телу прокатилась волна дурноты, мир поплыл перед глазами. Он сделал шаг назад, прислонился к стене и медленно, очень медленно, осел на пол, сползая по гладкой поверхности, как подкошенный.

Он не закричал. Крик требовал сил, которых у него не было. Он просто сидел на холодном полу, поджав колени, уткнувшись лицом в колени. Плечи его затряслись в абсолютно беззвучной, но отчаянной истерике. Слез не было — только сухая, безмолвная судорога, выворачивающая душу наизнанку. Вся его короткая, несчастная жизнь, вся его наивная надежда на простое, пусть и тяжелое существование, рухнула в одно мгновение. Его будущее сузилось до этих четырех стен, до тяжелого взгляда хозяина, до прикосновений, от которых не было спасения.

Одеяния лежали на кровати, прекрасные и ужасные. Они ждали. И он понимал, что надевать их — все равно что добровольно надеть на себя ошейник раба-амтифира. Иного выбора у него не было.

Послышались тяжелые, мерные шаги, прерывающие тишину, словно отсчет последних секунд до казни. Дверь в комнату Нуба отворилась без стука, и в проеме возникла массивная фигура одного из телохранителей-рабов. Его лицо было каменной маской, но в глазах читалась усталая искорка чего-то, что могло быть смутным подобием жалости.

— Ты бы поспешил, — голос раба был низким и глухим. — Скоро придёт господин. И он не будет доволен, если застанет тебя здесь в старой робе. Прошлый раб на твоей роли... — телохранитель сделал микроскопическую паузу, доставая из памяти неприятное воспоминание, — быстро умер. От первой же пытки. Поэтому... вставай. И надейся, что проживешь дальше хорошо.

Это не было сочувствием. Это было предупреждением, выданным словно по инерции, как инструкция к хрупкому механизму. Сказав это, раб вышел, притворив за собой дверь, оставив Нуба наедине с его судьбой.

Нуб мелко дрожал, как осиновый лист на ветру. Слова «пытка» и «умер» звенели в его ушах, сливаясь в один оглушительный набат. Это был не просто страх, это было полное, физическое осознание собственной беззащитности. Он поднялся с пола, его движения были механическими, будто его конечности принадлежали кому-то другому. Дрожащими пальцами он сбросил с себя грубую холщовую робу, ощущая прикосновение прохладного воздуха к своей бледной коже. Затем он облачился в те самые одежды — тонкий лен холодил кожу, а кожаный пояс мягко, но неумолимо обхватил талию, становясь осязаемым символом его нового статуса. Ткань была невероятно мягкой, а от его тела исходил легкий запах дорогого мыла — это было так неестественно, так чужеродно, что вызывало тошноту.

Его повели к покоям хозяина. Дорога показалась бесконечным коридором, ведущим в ад. У массивной двери из темного дерева телохранитель остановился.

—Иди. Уверен, все будет хорошо, — произнес он, но его собственный вздох выдавал обратное. Это была формальность, ритуальная фраза, лишенная всякого смысла.

Нуб лишь коротко, почти незаметно кивнул, сделал глубокий, но не приносящий облегчения вдох и толкнул дверь.

Комната, в которую он вошел, была полной противоположностью его ожиданиям. Ни мрака, ни орудий пыток. Помещение было просторным, залитым мягким вечерним светом, пробивавшимся сквозь высокие окна. Воздух был напоен ароматом дорогого дерева, пергамента и едва уловимых восточных благовоний. Царила безмятежная, почти священная тишина.

Все оставшееся до прихода хозяина время растянулось для Нуба в липкую, тревожную вечность. Он стоял посреди комнаты, не смея пошевелиться, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Каждый звук за дверью заставлял его вздрагивать.

И вот дверь открылась. Мафиозо вошел неслышной, уверенной походкой хищника на своей территории. У Нуба перехватило дыхание. Хозяин был в просторном домашнем халате, его волосы были слегка влажными после омовения. Он молча поставил на стол небольшую лакированную коробку из темного дерева.

— Как же тебе идут эти цвета, — произнес Мафиозо, и в его голосе звучало неподдельное, почти эстетское удовольствие. Его взгляд скользнул по белоснежной тунике, оттенявшей бледность кожи Нуба, и задержался на его испуганных глазах. Затем он открыл коробку и достал оттуда нечто, от чего в глазах Нуба мелькнул новый ужас. Это была заколка для волос. Искусно выполненная в виде нежного цветка, лепестки которого были выточены из перламутра и розового кварца.

Мафиозо медленно подошел к нему. Нуб замер, не в силах пошевельнуться, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки. Пальцы хозяина, грубые и сильные, нежно отодвинули прядь его светлых волос и закрепили заколку. Прикосновение было бережным, но от этого лишь более чудовищным.

—Моя красота готова, — с удовлетворением констатировал Мафиозо, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своим творением. Потом его взгляд стал изучающим. — Ну, же, Нуб, ты совсем не способен разговаривать?

Голос, прорвавшийся сквозь ком страха в горле Нуба, был тихим и разбитым.

—Почему... почему я?

Мафиозо наклонил голову, словно рассматривая редкий экспонат.

—Потому что ты прекрасен, — ответил он просто, как констатируя очевидный факт. — А еще, скоро ужин. Может, есть какие-нибудь пожелания повару? Или, может, хочешь что-нибудь сказать по поводу своего обеда? — Он склонил голову набок, изображая интерес, но в его глазах читалась лишь игра.

Нуб лишь молча, с отчаянием затравленного зверька, помотал головой. Просить что-либо? Жаловаться? Это было выше его сил.

Мафиозо разочарованно вздохнул и выпрямился.

—Что ж. Я поработаю над документами. Книги — вон в том шкафу. А то в твоем досье указана заинтересованность книгами, — он указал на высокий резной шкаф, до потолка заставленный томами в кожаных переплетах.

Это последнее замечание вызвало у Нуба новую волну смятения. Они знали. Они знали о нем все, даже его единственное, самое сокровенное и безобидное увлечение.

Нуб, немного потупив взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слезы беспомощности, побрел к указанной полке. Его пальцы скользнули по корешкам, пока не нашли старый том со стершейся позолотой. Он взял его, устроился в глубоком кресле в углу, поджав под себя ноги, словно пытаясь стать как можно меньше и незаметнее, и раскрыл книгу. Слова на странице плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Но сам ритуал чтения, привычный жест, был его единственным якорем в этом море безумия. Он читал, а в ушах у него все еще звенел тихий, властный голос: «Моя красота». И холодок перламутровой заколки в волосах напоминал ему, что он больше не человек, а украшение, вещь, чья судьба всецело лежит в руках того, кто сейчас сидел за столом и методично выводил пером строки, определяющие судьбы этого жестокого мира.

— Нубик.

Имя, произнесенное тем низким, обволакивающим голосом, повисло в тихом воздухе комнаты, нарушая хрупкое заклинание, которое Нуб пытался наложить на себя с помощью книги. Он вздрогнул, и страница под его пальцами издала легкий, трепещущий шелест. Мафиозо отодвинулся от стола, отложив перо. Его движение было плавным, но полным скрытой силы.

— Садись.

Он слегка хлопнул ладонью по своему мощному бедру. Жест был неприкрыто властным, не оставляющим пространства для интерпретаций. Это был приказ, облаченный в мягкую форму, но оттого не менее обязательный.

Нубу ничего не оставалось, как подчиниться. Он медленно, будто сквозь вязкую смолу, поднялся с кресла, отложив книгу на подлокотник. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался в его висках гулким стуком сердца. Он подошел, не поднимая глаз, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд.

Осторожно, как будто садясь на лезвие ножа, он опустился на колени Мафиозо. Мягкая ткань халата скрывала под собой железную твердость мускулов. Он сидел застывшим, стараясь не касаться его всем телом, но это было невозможно. Затем сильные руки обхватили его талию, притягивая ближе. Хватка была firm, но не болезненной — скорее, окончательной, как защелкивающийся замок.

И тогда случилось нечто, чего Нуб никак не ожидал. Мафиозо наклонился и... зарылся лицом в его волосы. Глубоко, как будто ища в них прохлады или утешения. Последовал долгий, облегченный выдох — звук, в котором слышалось не напряжение власти, а странное, почти животное отпускание этого напряжения. От Мафиозо пахло дорогим мылом, теплой кожей и едва уловимым, терпким ароматом виски.

И в этот миг что-то щелкнуло внутри Нуба. Острый, режущий страх, сковывавший его все это время, вдруг не отступил, но... смягчился. Его края стали менее острыми. Напряжение в плечах и спине чуть ослабло. Это прикосновение, эта странная близость не была агрессивной. Она была... интимной. Требующей, но в своей требовательности — пока что безобидной.

Разум Нуба, заточённый в клетку из страха, лихорадочно пытался анализировать. «Он просто сидит. Он дышит. Он не делает ничего плохого. Кажется... кажется, Мафиозо был пока что безобиден». Это была опасная мысль, крошечный росток ложной безопасности, пробивающийся сквозь толщу ужаса. Он не доверял этому чувству, не мог ему доверять, но его тело, измученное постоянной паникой, инстинктивно цеплялось за эту передышку.

Он сидел неподвижно, ощущая тепло, исходящее от тела хозяина, слушая его ровное дыхание у своего виска, и смотрел в пространство перед собой, не видя ничего. Мир сузился до этого кресла, до этих рук на его талии, до этого причудливого спокойствия, которое было страшнее и непонятнее любой открытой угрозы.