Песочная любовь.

Часть 1.

Песочная любовь

Мир Жалдахраф был миром, выжженным досуха. Бескрайнее, безжалостное море песка, золотого под безжалостным солнцем и кроваво-багрового на закате, простиралось до самого горизонта. Воздух дрожал от зноя, и лишь изредка, как забытые слезы богов, встречались оазисы. Эти островки жизни, утопающие в зелени и прохладе, были не просто точками на карте — они были пульсирующими сердцами, в которых билась жизнь, кипели страсти и заключались сделки. И именно здесь, в этих сердцах, царил самый жестокий контраст: между теми, кто пировал в тени пальм, и теми, кто умирал под палящим солнцем.

Общество Жалдахрафа было четко, как клинок, разделено на три касты: правительство, купающееся в власти; элита, утопающая в роскоши; и рабы, влачащие жалкое существование в пыли. Две судьбы, два полюса этого мира — Нуб и Мафиозо.

Мафиозо, человек с лицом, высеченным из камня, и взглядом, способным пригвоздить к стене, ощущал смутную тоску. Его дворец, прохладный и наполненный шепотом фонтанов, казался ему пустым. Прежние рабы — мускулистые, выносливые, идеальные для физического труда — были безлики, как песчинки в дюнах. Ими можно было командовать, но в них не было... изюминки. Скука заставила его отправиться на главный невольничий рынок оазиса Сура-Кан, где он потратил несколько часов, безучастно вглядываясь в сотни испуганных и покорных лиц. Ничто не цепляло.

Тем временем, в самой дальней, сырой и полутемной камере у самого крупного работорговца, жизнь медленно вытекала из Нуба. Он провел в продаже, кажется, целую вечность. Его существование было серым и беззвучным, как тень. Он научился становиться частью стены, сливаться с грязным камнем, задерживать дыхатие, когда мимо проходили покупатели. Его не замечали. Никогда. Его светлые, когда-то вероятно золотистые, а теперь сальные и растрепанные волосы, были маской, скрывающей его лицо. Миниатюрное, почти хрупкое тело постоянно съеживалось, стараясь занять как можно меньше места. Он давно уже не надеялся. Надежда была слишком тяжелым грузом.

Мафиозо, уставший и раздраженный, уже собирался уходить, когда его взгляд случайно скользнул по полупустой темнице. Это была яма для брака, место, куда сбрасывали тех, от кого отчаялись избавиться.

—А что тут за рабы? — голос Мафиозо, низкий и властный, разрезал затхлую тишину. Он медленно водил взглядом по жалким фигурам, и вдруг его глаза остановились. В самом углу, в луже теней, сидел Нуб. Не человек, а скорее испуганный птенец, выпавший из гнезда. Дрожащий комочек нервов и костей. Что-то в этой абсолютной, почти животной беззащитности кольнуло Мафиозо где-то глубоко внутри, пробудив не жалость, а некое хищное любопытство.

— Тут рабы, которых я не могу никак продать, — работорговец, толстый и потный мужчина, тяжело вздохнул, с отвращением глядя на свое «имущество». — Одни убытки от них, прокорми не прокорми, а толку — ноль. — Он хмуро пнул прут решетки.

— Вытащи мне вон того. Миниатюрного. В углу, — Мафиозо сделал едва заметный жест подбородком в сторону Нуба. Он не стал бы сам спускаться в эту зловонную яму не из-за брезгливости, а потому что его мощная, внушительная фигура просто не втиснулась бы в низкий проход. Это было бы унизительно.

Работорговец ухмыльнулся, осклабившись в грязно-желтых зубах, и с лязгом открыл дверь.

—Нуб! Слышишь, дрищь? Поднимай свою тощую задницу и тащи её сюда, живо! — рявкнул он.

Реакция Нуба была мгновенной и физиологической. Все его тело вздрогнуло, будто по нему пропустили электрический разряд. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Медленно, словно скрипя всеми суставами, он поднялся. Ноги были ватными и едва слушались. Он не смел поднять глаз, чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд незнакомца. Пройдя несколько шагов, он замер, вжав голову в плечи, ожидая удара, крика, чего угодно.

—Да, хозяин, — его собственный голос прозвучал для него чужим и тихим, как шелест сухого листа.

Мафиозо подошел ближе. Он не трогал Нуба, но тот чувствовал его приближение каждой клеткой — как нарастающее давление перед бурей. Владелец рабов грубо схватил Нуба за подбородок, повернул его голову, демонстрируя черты лица, оттянул губы, чтобы показать зубы, словно осматривая лошадь.

—Он здоров, не беспокойтесь, просто тряпка, а не работник, — бросил работорговец.

Но Мафиозо смотрел не на зубы. Он смотрел в глаза. В огромные, полные неподдельного, животного ужаса глаза цвета морского мелководья. В них не было ни капли вызова, лишь чистейший, бездонный страх. Это была та самая изюминка. Та самая вещь, которой не хватало в его идеальных, бездушных покоях.

— Я его беру, — без тени сомнения произнес Мафиозо.

Работорговец остолбенел. Его челюсть буквально отвисла. Мафиозо, известный своим пристрастием к сильным и выносливым рабам, покупал это дрожащее существо? Это было против всех законов логики и рынка.

— Синьор, вы уверены? Может, посмотрите другого? Этот даже ведро с водой донести...

— Мне на другое, — холодно и окончательно оборвал его Мафиозо, бросая на торговца взгляд, от которого у того похолодела кровь. Он кивнул своим телохранителям-рабам. — Вести его к карете.

Нуб стоял, не двигаясь. Слова доходили до него сквозь густой туман паники. «Я его беру». Они обжигали и леденили одновременно. Его купили. Его. Того, кого все игнорировали. Осознание этого обрушилось на него лавиной. Шок был таким полным и всепоглощающим, что он не чувствовал ни страха, ни радости, лишь оглушительную, звенящую пустоту. Его ноги сами по себе понесли его за могучей фигурой нового хозяина, уводя из ада темницы в пугающую, неведомую бездну будущего. Впервые в его жизни что-то случилось. И он был до ужаса напуган этим «что-то».

Следующие часы в карете показались Нубу вечностью, распадающейся на отдельные, пугающие такты его собственного сердца. Он сидел, вжавшись в бархатную обивку сиденья, напротив своего нового хозяина, стараясь дышать как можно тише и реже. Пространство было наполнено густым, сладковатым дымом от трубки Мафиозо, который курил, не спеша, полузакрыв глаза. Каждый клуб дыма был как призрак, плывущий в его сторону, неся с собой запах дорогого табака, кожи и неоспоримой власти.

Мафиозо в замкнутом пространстве кареты казался еще более массивным и неоспоримым. Его плечи занимали так много места, что Нубу казалось, будто его зажимают в тиски. Мускулы, играющие под тонкой тканью рубашки, говорили не о труде, а о силе, которая может быть применена в любой миг, просто по прихоти. От этого становилось страшно до тошноты. Нуб ловил себя на том, что бессознательно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то отвлечься от нарастающей паники.

Мафиозо тем временем развернул свиток с досье на своего нового приобретения. Его толстые пальцы медленно скользили по строчкам, и по его лицу бродила тень легкой скуки. Но вот его взгляд зацепился за что-то. Уголок его рта дрогнул, а затем пополз вверх, складываясь в едва уловимую, но от того не менее зловещую улыбку. Он даже неосознанно облизнул губы, будто пробуя на вкус какую-то пикантную мысль. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, на мгновение оторвался от пергамента и скользнул по Нубу, от его промокших от страха светлых волос, до худых, напряженных коленей. Нуб почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение, как удар раскаленной иглой, и внутренне сжался еще сильнее, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. Что такого могло быть в его жалкой биографии, что вызвало у такого человека улыбку?

Когда карета наконец остановилась у дворца Мафиозо, Нуба поразила не столько роскошь, сколько контраст. После пыли и хаоса рынка здесь царила прохладная, безмолвная упорядоченность, пугающая своей идеальностью. Его сразу же повели по мраморным коридорам. Первым приказом господина стала ванна. Для Нуба, чье тело помнило лишь ведра ледяной воды, выливаемые в загоне для скота, эта процедура была сродни пытке. Рабыни молча и безэмоционально оттерли его жесткими мочалками, смывая слои грязи и старый позор, обнажая бледную, почти прозрачную кожу. Он стыдился каждого своего ребра, каждой косточки, выпирающей под кожей, чувствуя себя раздетым догола не только физически, но и морально.

После его оставили в его новой комнате. Она была маленькой, но чистой, с кроватью, на которой лежала настоящая подушка. Это была неслыханная роскошь. Но вместо облегчения Нуба охватила новая, гнетущая тревога. Зачем ему все это? Зачем такие милости? Он сидел на краю кровати, не смея прилечь, и с ужасом ждал развязки. Он еще не знал, что его ждет, и от этой неизвестности по коже ползали ледяные мурашки.

Когда за ним пришли, солнце уже клонилось к закату, окрашивая песок в багровые тона. Его повели к внутреннему дворику, где в обрамлении экзотических растений плескался теплый бассейн. В воде, подобно мощному и ленивому морскому хищнику, находился Мафиозо. Его тело, могучее и покрытое причудливыми татуировками, казалось, излучало жар.

— Подойди. Сделаешь массаж, — его голос был спокоен, но в нем не было места для отказа.

Сердце Нуба упало куда-то в пятки. Он подошел, его собственные тонкие конечности казались ему вдруг чужими и непослушными. Мафиозо указал ему место… прямо у себя на коленях, в воде. Это было немыслимо, унизительно и страшно. Нуб, повинуясь, с трудом взобрался, чувствуя, как под ним напрягаются твердые, как камень, мышцы бедер хозяина. Вода горячим кольцом обняла его поясницу.

Следующие три часа стали для Нуба беспрерывным адом смущения, страха и щемящего напряжения. Он растирал массивные плечи Мафиозо, чувствуя под пальцами силу, способную раздавить его в одно мгновение. Каждое его движение было выверено и осторожно. Но главным испытанием была близость. Близость к обнаженному, мощному телу, от которого исходила почти звериная аура. Он сидел, зажатый между бедер Мафиозо, и всем своим существом, каждым нервом, чувствовал опасную, мужскую, голую плоть под собой. Эта интимность была страшнее любой угрозы. Он старался думать о чем угодно, только бы не о том, что происходит, но его разум отказывался повиноваться, зацикливаясь на этом унизительном и пугающем контакте, от которого замирало дыхание и кружилась голова. Он был птицей, попавшей в капкан, и не смел даже пошевелиться.

Под самый конец, когда пальцы Нуба онемели от долгого напряжения, а разум отключился, спасаясь от реальности, это и случилось. Тяжелая, влажная и невероятно горячая ладонь Мафиозо легла ему на поясницу. Прикосновение было властным, не оставляющим пространства для вопросов. Широкая рука почти полностью перекрыла его хрупкую талию, и пальцы хозяина слегка сжались, прощупывая выступающие позвонки под тонкой, нежной кожей, которую так тщательно отмыли несколько часов назад.

Кожа Нуба и впрямь была невероятно мягкой, как лепесток дорогого цветка, купавшегося в молоке и розовой воде. Контраст между этой шелковистой бледностью и его собственной грубой, шершавой от старой силы и шрамов кожей, видимо, поразил Мафиозо. Он снова, уже вполне осознанно, медленно провел языком по губам, и в его темных, как беззвездная пустынная ночь, глазах вспыхнула плохо скрываемая искра обладания. Это был взгляд гурмана, оценивающего изысканное блюдо.

Нуб вздрогнул так, будто его ударили током. Все его тело напряглось в едином порыве бегства, но бежать было некуда — только в объятия того, кто держал его. Воздух застрял у него в горле. Он чувствовал каждый палец на своей коже, каждый завиток татуировок на руке хозяина, каждый лучик его животного, подавляющего внимания.

— Господин... в-все хорошо? — его собственный голос прозвучал тонко и жалобно, как писк мыши в лапах кошки. Он не планировал говорить, слова вырвались сами, рожденные чистейшим, неконтролируемым страхом.

Ответ был мгновенным и сокрушительным. Рука на его пояснице рванула его вперед с нечеловеческой силой. Нуб вскрикнул — коротко, глухо — и оказался прижат к массивной, мокрой груди Мафиозо. Его худое тело утонуло в этих мускулах, его щека прилипла к горячей коже. Он был зажат так крепко, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Каждым сантиметром своего существа он чувствовал мощь, которая его теперь держала. Пахло от Мафиозо теплой водой, дорогим мылом, табаком и чем-то первобытным, мужским, что окончательно кружило голову.

Он замер, парализованный ужасом. Его сердце колотилось где-то в ушах, отчаянно и бешено, словно просясь на свободу. Мысли смешались в единый ком паники. Он чувствовал, как под ним напрягаются мышцы могучего торса, готовясь к движению.

Над его ухом, низким, густым, как мед, и бесконечно опасным, прозвучал голос Мафиозо:

—Думаю... не до конца.

Эти слова, произнесенные с томной растяжкой, обожгли Нуба сильнее, чем любое прикосновение. «Не до конца». Что это значит? Что ему нужно? Что сейчас будет? От этой неизвестности, от этой интимной, сокрушающей близости, от осознания своей полной и безоговорочной принадлежности по коже Нуба побежали ледяные мурашки. Он замер, не дыша, превратившись в один сплошной, болезненно обостренный нерв, ожидающий того, что последует за этим «не до конца». Его мир сузился до этого бассейна, до этих рук, до этого пугающего дыхания над самым ухом. И это было страшнее любой темницы.

Мафиозо усмехнулся — коротко, тихо, и в этом звуке не было ни капли веселья. Это был звук хищника, сытого и довольного, который лишь на время отпускает свою игрушку, зная, что та никуда не денется. Его железная хватка ослабла, и Нуб, не веря своему счастью, чуть не рухнул назад в воду, потеряв равновесие от внезапно вернувшейся свободы.

— Ступай и принеси мне полотенце, — прозвучал приказ, ровный и безапелляционный, не терпящий промедления.

Это была не просьба, а спасательный круг, брошенный в бушующее море его паники. Нуб, не говоря ни слова, повинуясь древнему инстинкту самосохранения, быстро и ловко, почти по-кошачьи, вылез из бассейна. Мокрая одежда липла к телу, тяжелея и вызывая дрожь, но он не чувствовал холода — только жгучее желание оказаться как можно дальше. Он почти бежал по гладкому мрамору, его босые ступни шлепали по полу, а за спиной он чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд хозяина.

Принеся большое, пушистое полотенце из плотной, дорогой ткани, он с опаской приблизился к краю бассейна, протягивая его, как дань, стараясь не встречаться глазами. Мафиозо медленно, с невозмутимым видом короля, вышел из воды. Капли струились по его мощному торсу, с которого Нуб только что смыл весь этот стресс, и он лениво взял полотенце, обмотав его вокруг своих узких, но сильных бедер. Вся его поза дышала спокойной силой и полным владением ситуацией.

— Свободен, — бросил он, отчеканив слово, которое в его устах звучало как условное помилование.

И Нуб «удрал». Он не пошел, не удалился — он удрал, как затравленный зверек, пугливо и стремительно, не оглядываясь. Его ноги сами понесли его по лабиринту коридоров, пока он не влетел в свою маленькую комнату и не захлопнул за собой дверь, прислонившись к ней спиной, словно ожидая, что ее вот-вот выбьют.

Ему было не по себе. Это было слабо сказано. Все его существо было вывернуто наизнанку, нервы оголены, а в ушах все еще стоял тот низкий, властный голос и ощущалась та горячая ладонь на пояснице. Этот день, начавшийся с привычного отчаяния в темнице, обрушил на него лавину потрясений: шок от покупки, страх перед неизвестностью, унизительная близость, подавляющая сила нового хозяина и эта странная, пугающая интимность, от которой кровь стыла в жилах и бежали мурашки.

Он медленно сполз по двери на пол, обхватив колени руками, и замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. День закончился. Но он с ужасом понимал, что это только начало. И самое страшное было впереди.