Пещера чудес
Александр Хаке / перевод Д. Петровского
«Цензор» находился в Шёнеберге. В этом районе было меньше политики, классовой борьбы и панк-рока, зато сама атмосфера больше подходила богеме, художникам, кинематографистам и вездесущей гей-сцене (осуждаем, нельзя в России!). Поначалу я покупал пластинки в Нойкёльне, на Карл-Маркс-штрассе, в магазинах Zip или Music Land. Их реклама в общественном транспорте гласила: «Всё от Abba до Zappa», а рулили этими заведениями стареющие хиппи, относившиеся к свежим течениям панка и новой волны с глубоким скепсисом. Ко мне, шкету, они обращались с величайшим высокомерием, когда я просил послушать новый альбом Ramones или справлялся о группе, которая (пока) не вошла в их ассортимент краут-рока, хард-рока и джаз-рока.
Вероятно, я услышал название «Цензор» на собраниях Антифашистского фестиваля и запомнил его из-за ироничной игры слов, а также из-за опыта в других магазинах, который я только что описал. И потому при первой же возможности я сел на U7 до станции «Айзенахерштрассе» и прогулялся по Акациенштрассе до Бельцигерштрассе. Буркхардт, он же «Цензор», устроил свой магазинчик в подсобке Blue Moon — магазина одежды, чей владелец Армин импортировал новейшие веяния из Лондона, оставаясь вечно верным своему любимому стилю «тедди-бой» 50-х. Криперы — синие замшевые туфли на толстой каучуковой подошве, — нижние юбки и яркие длинные пиджаки преобладали в выставочном зале. На новогодней вечеринке 1979 года у меня с собой был баллончик с краской, и Армин предложил пятьдесят марок за то, что я напишу название его магазина на стене дома на Киффхойзер штрассе. Я исполнил свою часть договора немедленно и без сомнений, за что получил расположение хозяина и скидку на панковские футболки. Хотя меня, конечно, больше интересовали сокровища, которые лежали в соседнем помещении, на Белцигер штрассе 11.
Буркхард был всего на пару лет старше меня. Он всё время курил, и вел дела своего магазина с подкупающим раздолбайством. У него были длинные вьющиеся каштановые волосы, которые он носил копной в истинном битловском стиле. Казалось, ничто не могло вывести его из себя: он стоял за прилавком в водолазке и совершал лишь самые необходимые движения. В первые несколько раз, когда я заходил в «Цензор» и рылся в его коробках с пластинками, он не сводил с меня глаз, и, хотя делал вид, что всё идёт своим чередом, я чувствовал, что наблюдать за мной ему интересно. Он терпеливо и обстоятельно отвечал на все мои вопросы, и ему никогда не было в тягость откапывать все те малоизвестные записи, которые я хотел послушать. Через некоторое время он привык к моим почти ежедневным визитам: ранним вечером после школы или чуть раньше, если я прогуливал уроки. Он также быстро убедился, что я не собираюсь ничего украсть, и часто оставлял меня одного в магазине, пока уходил по каким-то делам или на долгий обед.
Время, проведенное в «Цензоре», принесло мне множество незабываемых впечатлений и открытий, таких как музыка Suicide, Plastic People of the Universe, Mittagspause, Mars, DNA, Teenage Jesus and the Jerks, Faust, The Nihilist Spasm Band, Moondog, Sun Ra, Deutsch Amerikanische Freundschaft, The Pop Group, Гленн Бранки и особенно Throbbing Gristle — это только если брать навскидку самых известных. Тем не менее, именно мириады совершенно малотиражных релизов, часто на семидюймовом виниле, заложили основы моего музыкального развития и укрепили во мне убеждение, что музыка не должна производиться элитой для безликой массы. Напротив: чем более личным и причудливым был релиз, тем больше уважения он вызывал у меня и единомышленников — преданных поклонников музыки. В особом почете были записи, явно сделанные при ограниченном или практически отсутствующем бюджете. Чем экстремальнее была музыка, тем выше была вероятность найти чрезвычайно сильную поддержку. Таким образом, прослушивание музыки становилось путешествием, во время которого человек накапливал слушательский опыт и проводил ненаучные, но скрупулезные изыскания.
Я вечно благодарен за то, что провел так много времени в этом месте в те дни, потому что это перевернуло мои меломанские привычки и открыло новый вход в мир музыки в период моего полового созревания. Родись я на пять лет раньше или позже, мне было б никогда не найди дорогу в этот магазин, и мое развитие, несомненно, пошло бы совсем иначе. Этот опыт, это волнение в ранние годы позволяет мне смотреть на всё разочарование, все мои ошибки и бессмысленное безумие, которым еще предстояло случиться, с другого угла. Он и сегодня побуждает меня думать и действовать вне устоявшихся шаблонов. «Цензор» был пещерой чудес, продолжением моей гостиной, моей лабораторией звука — до тех пор, пока в 6 вечера, а иногда и чуть раньше или позже, в зависимости от наплыва покупателей, Буркхардт не закрывал магазин, и я не оставался предоставлен сам себе.