Первый танец

Если бы вы спросили двенадцатилетнего Уинстона дорогу к поместью ди Скарлатто, время прохода стражников, подъема владельцев и где располагаются проходы для слуг, он бы неумело сделал вид, что ничего не знает и удалился бы побыстрее. Лишь бы его не поймали на лжи и не помешали и в этот раз. Дома все равно влетит, не хватало только проблем для Сопрано.

Каждый прием, стоило той всевидящей фурии потерять их из виду, они уже бежали по узким каменным коридорчикам в бесконечные сады. Наверное, не стоит ее так даже в мыслях называть, если оговорится – Сопрано очень обидится. Но как эту бестию иначе звать, верно? Каждый день, стоит ей расслабить свою власть над его любимым другом, он садится на ступеньки ждать его. Ждать, пока он вылезет из дыры в изгороди и его силуэт не замаячит среди островков ядовитых, редких и попросту красивых растений. 

Ждать, чтобы хотя бы час проболтать ни о чем. Чтобы Уинстон опять с очередной громадной энциклопедией показывал Сопрано все самое интересное. Чтобы Сопрано своими тонкими руками выхватывал его книги без сопротивления и смеялся так, будто бы это величайшее и уморительнейшее достижение в его жизни. Чтобы из-под белой ткани было едва видно как красные глаза поглощают каждое его движение. 

И этот день не был исключением. Кукольный, хрупкий и невесомый, мальчишка стоял рядом с оркестром, его тонкий голос, переплетающийся с каждым инструментом. Как будто бы это невинное звучание было огромной жемчужиной, обрамленной другими драгоценностями. Его невозможно было не слушать, как будто бы в такие моменты все существо Сопрано было лишь звуком и контролем над ним. Уинстон знал – его глаза сейчас закрыты и он лишь сосредоточен на том, чтобы его четкий контроль над связками не дал трещину. Он напоминал сказочных фейри из рассказов бродячих бардов. Весь в белом, похожий на первую снежинку, что вот-вот растает, но которую ты запомнишь навсегда.

И даже если он этого не видел с другой стороны зала, он также знал, что мальчик сейчас широко-широко улыбался. Потому что он знал, что все внимание сейчас его. Потому что он знал, что его навыки его не подведут. Уинстона каждый раз передергивало от чужих хищных взглядов, направленных на сцену, но сам юный певец это впитывал, этим дышал… и оставался эфемерным отзвуком какой-то недосказанной истории.

Он мог бы поверить, что его друг – призрак, больно нереальным он иногда кажется, только раскрасневшиеся щеки и тепло кожи выдавало текущую в нем жизнь. И как каждый уважающий себя фантом, Сопрано был почти что незначительным для окружающих. Как крошечная, но самая яркая звездочка на ночном небе. Его свет вел за собой, вел за собой в сад, освещенный редкими флуоресцентными лепестками и светлячками.

– Ты задержался! – Сопрано недовольно надул губы, даже немного наиграннее, чем обычно. Даже не полез обниматься в первые пять секунд, хотя видно, что еще немного и сорвется со своего насиженного места на ступеньках. Видимо, не увидел его в толпе, вот и обиделся…

– Я немного заблудился по пути…

– Я же провожал тебя сотни раз, как ты мог заблудится! – ох, а вот теперь он и вправду расстроился… и через пару секунд смиловался, заметив смятение на лице приятеля. – Ну садись ты уже, я еле улизнул сюда только-только ради тебя!

Это не было необходимости проговаривать, но Уинстону нравилось, как этот мальчик неосознанно делал все, чтобы он ощутил себя особенным. И покорно сел на каменные ступеньки рядом, подмечая, как чужие уголки губ так и норовят подскочить вверх.

– Ну? – тон высокого голоса был нарочито строго-безапелляционным, он немного раздражал, но как всегда Сопрано долго не мог держать эту строгость.  – Скажи же, сегодня я был хорош? Ты же слышал? Слышал?

Чем-то этот беловолосый мальчишка напоминал собачку, которую он вчера видел по пути сюда. Немножко лохматый и чуть ли не прыгающий на одном месте в поисках внимания. Уинстон невольно расплылся в мягкой улыбке. Он же старше, он должен поддерживать своего друга!

– Очень! Мне кажется, тебя однажды начнут звать и в другие поместья на выступления. Разве ты не видел как на тебя смотрели все в зале?

– А я не их, а тебя спрашиваю. Какая мне разница, куда меня там зовут? Мне и тут очень даже хорошо.

Сопрано наигранно гордо задрал голову, прежде чем рассыпаться миллионами довольных искорок-смешинок.

– А еще? Что тебе понравилось? Давай, давай!

– Ну… мне понравилось когда ты гармонировал с флейтами… И как когда приближалось крещендо ты начал звучать так отчаянно..

Слова шли с трудом, но этого было достаточно, чтобы заставить белобрысого мальчишку звонко смеяться от счастья. Даже такой неловкой похвалы было достаточно, чтобы он налетел на Уинстона с чуть ли не удушающими объятиями, слетая вместе с ним со ступенек на землю. Каждый раз сердце сначала замирало, а затем начинало биться с новой силой. Это было волшебно, ощущать всем телом чужой смех и ощущать как чужие руки оплетают тебя с какой-то даже абсурдной радостью. Он даже не заметил, как сам тихонько рассмеялся от радости. Его всегда ждут среди белых цветущих кустов роз и олеандра.. Мальчишка, сам похожий на иллюстрации то ли сказок, то ли медицинских энциклопедий…

Вдруг, Сопрано резко поднял голову и вскочил на ноги с какой-то даже большей радостью. Из окон раздавалась музыка, приближался последний танец, их время на сегодня почти истекло, но…

– Давай, вставай, Уинс! – кажется, его сейчас разорвало бы от радости если бы это было физически возможно. Мальчик послушно начал подниматься с земли, прежде чем его друг резко схватил его за руку и потянул себя чуть глубже в сад. – Ты когда-либо танцевал?

Учитывая, как его ноги заплетались просто от попыток поспевать за заведенным на несколько десятков оборотов ключа Сопрано, так и хотелось сказать нет. Потому что он уже догадывался, что его ждет, стоит ответить да.

– Не знаю? – неловко выпалил он, вызывая смешок у собеседника.

– Тогда научу!

– Но я умею–

– Тогда ты танцевал, мне же легче!

Невозможно было сопротивляться звонкому, счастливому смеху мальчишки. Это было бы жестоко и неправильно – сказать нет в такой момент, когда угодно это было бы допустимо – но не сейчас, когда их пальцы были так тесно переплетены, будто ивовые корни. 

Они остановились только на небольшой поляне, прямо под открытыми окнами банкетного зала. Под звуки скрипок и органов, Сопрано уверенно положил свою руку на пояс Уинстона.. заставив его удивленно посмотреть на него.

– Я же выше?....

– Моя госпожа тоже выше, а веду все равно я. Значит, я танцую лучше тебя. 

Надо же. Сказал как отрезал, но сопротивляться изначально сильно не хотелось. Он не помнил, когда в последний раз танцевал после тех бесполезных уроков, тем более чтобы с ним вели…

Сопрано был уверен в себе, как всегда. Кладя чужую ладонь на свое острое плечо, он будто бы наложил какое-то странное заклинание. Наверное. Уинстон не знал, каково ощущение околдованности, но когда его руку осторожно взяли, он почувствовал себя именно так.

– Делай шаги за мной, хорошо? – остальные инструкции пролетели мимо ушей, пока Уинстон даже глаз на знакомое лицо поднять не мог. И его партнер это заметил, резко вырвав руку и щелкнув ему перед лицом.

– Эй, когда ты с кем-то танцуешь – смотри ему в глаза! – и он мгновенно умолк. – А. точно.

Взглянув на луну, он вздохнул и убрал руку с пояса Уинстона, как будто бы немного нервный и эта нервозность отозвалась в нем.

– Что точно?...

Сопрано только шикнул и принялся копошиться где-то под своими волосами, быстро ослабляя узелок и запихивая кружевную повязку в карман, торопясь, лишь бы потанцевать подольше. Красные, как у его владельцев, с черным узором-вышивкой, с какой-то вечной печалью глаза были каждый раз чем-то неожиданным, чем-то странным для Уинстона… Особенно то, как казалось что один из алых глаз состоял из двух радужек. Он не спрашивал, видит ли Сопрано этим глазом, все равно каждый раз встречая эту неестественную картину зеленой теплотой. Ненадолго, но встречал

Вторая попытка хотя бы занять позицию прошла успешнее, хотя с поддерживаемым зрительным контактом было все так же сложно. Тепло чужого тела отдавалось в ладонях так четко, что Уинстон был готов поклясться, что его уши были под тон глаз Сопрано, если не ярче. По крайней мере он улыбался, этого было достаточно.

Когда музыка зазвучала вновь... Они первым делом запутались. На секунду все вылетело из головы мальчишек напрочь, заставив мало того что сделать шаги асинхронно, так еще и в разных направлениях. С тихим смехом они встали обратно, и…

– … Два, три. Раз–

И они с трудом, но попали в ритм. Смотреть в чужие глаза было почти невыносимо, особенно когда страх попасть ботинком на белые туфли был так близок. Уинстон не был удивлен тому, что Сопрано и впрямь вел уверенно,  как будто бы его тело не было сковано даже сопротивлением от воздуха, какая здесь неловкость! Было страшно оступиться и упасть на траву, заплестись ногами, наступить, ступить невпопад…

Но небольшая рука на его поясе придерживала, а сам партнер по первому танцу лишь довольно улыбался, иногда пересекаясь взглядами. Казалось, смычком водили не по струнам, а по их сосудам, соединенным мелодией. Флейты брали воздух из их легких, а фортепиано отзывалось в каждой мышце. Сердце медленно успокаивалось, возвращаясь в ритм, но вновь на большой скорости спикировало в пятки, стоило ему таки наступит на белую туфлю Сопрано. Хотелось замереть и извиниться, но–

– Все в порядке, только не останавливайся!

Он все так же улыбался, такой же краснощекий, счастливый, делающий шаг за шагом вместе с ним… и не сводящий своих глаз с Уинстона. Только в лунном свете он мог увидеть его не сквозь пелену светлой ткани, увидеть черты лица, разглядеть легкий румянец на щеках, неуверенность в улыбке… иное же жгло до слез. Он не знал, смотрел ли на него его друг такими глазами, да и не понимал что это значит. Он надеялся на то, что он тоже старается запомнить его лицо каждый раз, когда повязки нет…

Не останавливающийся ни на секунду, утаскивающий его за собой, круг за кругом, давая пообвыкнуть после каждой ошибки, но не желающий никуда отпускать. Пока музыка не кончится, рука будет в руке, смешки будут виснуть в воздухе вместе с легкой нервозностью и радостью, прежде чем рукою скрипача не лопнут артерии инструментов. Последний аккорд повиснет в воздухе словами, что никогда не будут сказаны, бьющиеся в унисон сердца успокоятся, помятая трава распрямится и двое вернутся обратно в зал.

Но пока двое мальчишек танцуют. Неловко и запинаясь, с оттоптанными пальцами, забывая дышать, отводя глаза и вновь поднимая их друг на друга. С улыбками, посвященными только друг другу, спрятанные от маскарада и жестокости мира  в ладонях госпожи луны.