Первомать
Ее Матерь была щедрой.
Она хранила их покой легионами мертвых, зарытых у стен ее храма. Увлекала блуждающими огнями богатых путников, подводя их прямо к чертору верующих. Нагоняла туманное марево на врагов, осыпая их осколками костей погибших в штормах птиц. Насаживая на копья и стрелы давно изрубленных воинов. Могучими крыльями Матерь могла застлать свет солнца. Тело ее мерить лигами погребальной земли. Величие необратимости смерти над пламенем жизни. Такова была Матерь.
И Матерь избрала Сафрис. Возвела ее на престол первой жрицей, возвысила над остальными и подарила свое откровение. Придет день и сама Сафрис станет ее матерью. Сосудом, который родит богиню, освободит ее от оков о восьми замках и десяти дверях, возвратит Матери ее власть. Предсказания авгура ясно расплываются потрохами забитой свиньи, гроздья обещаний алой кровью стекают с ножа. Матерь возблагодарит свою самую верную послушницу. Это Сафрис проведет ее через лазейку между не-жизнью, это она первой преклонит колени перед истинной хозяйкой, это она навечно станет спутницей Матери и встанет рядом с ней во главе полчища мертвецов.
Славься, Великая Царзатель, Матерь Ночи!
Мужчина на алтарном камне, скованный тяжелыми цепями. Мерные голоса послушников взывают к Матери запевом осинатата. Воздух полнится горечью соцветий полевых трав, сладостью кадила, липкого пота и животного страха. Курящийся дым клубится, укрывает свечные огоньки, что силятся разогнать бархатную мглу, собравшуюся в нечто живое, цельное под сенью колоннады старого храма. Безуспешно. Купаясь в отблесках пламени и темноты, она кружит перед алтарем в экстазе ритуального танца. Ее Матерь с ней, она любит ее, она желает ее! Послушники воют, крики звенят под пологом. Младшая жрица подносит ей нож — ночной осколок обсидиана, зазубренное лезвие, алчущее жертвы. Рукоять приятной тяжестью ложится в руку. Она подходит к мужчине, разглядывая его черты в танцующих тенях. Взор его затуманен дурман-травой, едким дымом и запутанной вязью древней ворожбы. Это неважно. Им никогда и не требовалось его согласие. Ее Матерь здесь, совсем близко, она голодна до ее тела и верности. Сафрис стягивает с себя одеяние жрицы, опускается на мужчину сверху, вызывая противоречивый стон. Нетерпеливыми движениями находит рукой член, скользит по нему, выгибается, сжимает. Получается плохо — все дело в расслабляющих травах и слабости. Сафрис все равно до его желаний и прихотей, ее похоти хватит им двоим с головой. Наконец, она насаживается сверху, дрожа всем телом, обхватывает тело мужчины бедрами крепче, изводится в исступленном желании. Вколачивает его в себя с влажным хлюпаньем, выгибая спину, забрасывая назад голову. Мужчина дергается в своих окопах, хрипит, неразборчиво роняя слова. Она упирается ему ладонями в губы, не желая слышать жалкие стенанья, душит объятиями цепких рук, кричит о любви и наслаждении. Матерь, как хорошо! Сафрис двигается, словно животное, обезумевшее от сладострастия. Будто сама Царзатель сцеловывает крики с ее губ, держит ее за плечи, проходясь жаркими касаниями языков и рук послушников. Ритуальные гимны смешиваются с ее стонами, тьма трепещет в языках пламени, экстатическая страсть сливается в ворохе криков с хрипами живого инструмента. Сафрис сжимает в руке нож. Сейчас, в моменте до припадка сладостной истомы, она перерезает мужчине горло одним резким движением. Глаза того распахиваются, бессильный крик вырывается из глубин горла. Надрез не такой, чтобы дать ему умереть быстро. Он должен задохнуться собственной кровью, булькающий из артерии, трепыхаться в своих оковах, хватаясь за воздух, дрожать в приступе агонии и судорогах. Одна жизнь — и то мало, чтобы сотворить такое сильное колдовство. Сафрис умывается его кровью, в приступе наслаждения обливая лицо и руки, жадно глотает ее, размазывая по подбородку и груди. Благодарно целует жертву в губы, не обращая внимания на жалкие попытки отбиться. Ее Матерь будет довольна, ее Матерь поет и благоденствует вместе с ней. Семя мужчины у Сафрис внутри, она сжимает ногами его трепыхающееся тело. Она понесет от него дитя, жертву увековечат в песнях, хоть и без имени. Она все сделала правильно.
Ее Матерь была изменчивой.
Сафрис держит на руках младенца. У ребенка ее нос, ее губы, но ни капли божественности в сморщенных ручонках и заплаканном личике. Мальчик. Как это может быть мальчик? Сафрис в последний раз пристально вглядывается в дитя. Ее дитя? Быть того не может. У нее должна была родиться девочка, прелестная, сильная, здоровая девочка. А не бледный задохлик, что не в силах поднять голову едва ли способен дышать. Какая глупость. Сафрис возжелала убить его, как только тот явился на свет, да авгур запретил. Отчего-то полубезумному старику кажется, что все благо и все есть план Великой Царзатель. Однако Сафрис знает, что все это — происки проклятых магов, или богов, или чрево ее проклято и не способно родить девочку. Теперь этого звереныша носят к ней, чтобы она покормила его своим драгоценным молоком. Когда мальчика отнимают у нее от груди, он пищит, как мерзкий щенок приблудившейся шавки и Сафрис морщится от презрения. Ей некогда тратить время на этого грязного недоноска. Кормить его, силясь преодолеть презрение, ей помогает только присутствие Матери. Сафрис еще помнит экстаз, которого она никогда не испытывала прежде. Еще снится ее многоликий образ, еще слышит она шепот мертвецов, внушающих о величии. Сафрис не терпится зачать нового ребенка, только авгур не торопится с избранием новой жертвы. Человеческие легкие в обломках грудной клетки не предвещают следующих указаний. Хорошо, если на то воля Матери, Сафрис еще подождет. Она будет кормить недоноска, пока не придет его черед пасть от ее ножа. Или, по крайней мере, пока он не сможет глотать козье молоко.
Ее Матерь была терпеливой.
Сафрис воздает руки над алтарным камнем. Ее паства склоняется в благоговейном страхе. Обсидиановый нож, выточенный из тьмы и кошмаров, протыкает девичью кожу, кромсает себе путь от груди до живота. Мученица бьется в путах, истошно вопя. Славься, Матерь, услышь ее! Хор облетает залу, набатом стучит в голове. Сафрис обводит глазами паству. Каждый из них готов лечь на алтарный камень по первому ее повелению. Все опускают головы ниже, только бы выказать повиновение священному обряду. Все, кроме мальчика у стены в дальнем ряду. Натыкаясь на взгляд его светлых глаз, Сафрис обжигает пламя исступленной ярости. Минуло семь лет, а она все старается на него не глядеть. Она бы убила десятки, сотни таких полнокровных девиц, как лежит перед ней, лишь бы не видеть в этом худосочном заморше свои тонкие черты, узкие запястья, щелк черных кудрей. А глаза его, ну что за глаза! Матерь, очевидно, посмеялась над ней. Вместо черных сияющих глаз глубин темноты на ее смотрят белесые глаза обыкновенного смертного ребенка. Такие были у его отца, да будет вечно им забыта дорога в легионы мертвецов Великой Царзатель. Сафрис прикажет высечь его тонким ясеневым прутом до крови, только в этом нет смысла. Мерзавец посмел родиться полоумным. Глупее овцы, шарахающейся от собственной тени. Внутренности зарезанной первотелки распадаются всполохами разбитых надежд. Ее Матерь молчит. Авгур требует повременить с убийством сына. Утверждает, что тот слышит голоса мертвецов. А вот для Сафрис они звучат все глуше и глуше, и нет в их непрерывной песни сладостных грез или баюкающих обещаний.
Ее Матерь была жестокой.
По утрам буйный ветер наметал пригоршни снега с гор, вел за собой стылый мороз и запах холодной зимы. Ее паства гнула спины, трудясь собрать крохи зерна, что удалось спасти после обильных осенних дождей. Только доставалось им все меньше — второй год по весне река не разливалась половодьем, выходя из своих берегов, а лето мучило их сухими вздохами, обжигая солнцем хворной урожай. На скотину охотны стали оголодавшие звери, еще часть сразил тщедушный мор. Ее послушники срывали горла, вознося молитвы и просьбы Матери, отбивали колени у алтаря, сами бросались на нож, да только не было никакого ответа. Авгур довольствовался потрохами хилых шакалов и полудохлых хорьков — в их края давно не заглядывали путники, а свиньи и козы нужны были пастве. Сафрис бродила по коридорам храма, прислушиваясь к каждому шороху. Силясь понять, чем они разгневали богиню? Не пришлась ей по вкусу очередная жертва? Не допустила ли Сафрис ошибку в своем песнопении? Не оступилась ли, не повела ли доверенных ей по ложному пути? Желудок охотничьей собаки переливается гневом Матери. Паства Сафрис редеет. По утрам она всматривается в детей, выстраивающихся на службу подле взрослых. Воспитывали их также, как и ее саму — палками вбивая учения в головы, ледяной водой закаляя тело, голодом веля быть послушными. Дети пели вместе с остальными, драили полы, приучаясь к труду, стояли часами на коленях, молясь Матери. От бессилия в середине зимы она избрала самого младшего из них. Детская кровь струйкой текла по обсидиановому острию, ровная рана цветком расплывалась на груди. Не помогло. Матерь оставалась тиха. Затем болезнь унесла одну из старших девочек, которая вот-вот должна была стать послушницей. Горный лев загрыз мальчишку, его растасканные внутренности уже три дня были пиром для ворон, когда его нашли. Дети умирали от голода, болезней и по воле судьбы, а бледные глаза ее сына все еще смотрели на нее из толпы. Она надеялась, что Матерь заберет его первым, только видно он был настолько противен, что она брезглаза к нему прикасаться. Так и бродил он по храму, постылый другим детям. Раньше она непременно старалась ударить его, но последний раз избила до полусмерти зиму назад, когда щенку ни с того ни с сего вздумалось назвать ее матерью. Какая глупость! Она мать для всей своей паствы, только не для него. Пускай авгур говорит, что ублюдок слышит голоса мертвецов. Будет проклята Сафрис, если поверит в это, ведь сама она их уже не слышит. И бездонная тишина снедает сердце, рождает безразличие и скуку. По ночам, развязывая тугие косы, она молится не за паству, а для себя. Пусть Великая Царзатель, ее Матерь, даст ей хотя бы еще один шанс! Уж Сафрис постарается, чтобы на этот раз все прошло гладко. Она родит ей дочь, прекрасную дочь, нежную, как весенняя ночь, дивную, как ночная фиалка. Матерь молчала, как и ее мертвецы. Иногда на Сафрис находит отчаяние. А мальчик все растет, несмотря на то, что кожа его бледна и прозрачна, в горле селятся хрипы, а в голове застыл туман. Уродливым призраком он слоняется по ее зале, и Сафрис недостает ненависти и злости, чтобы вновь избить его или упросить авгура окончить его жалкую жизнь. Сафрис уже все равно. Коль сама Великая Царзатель не желает его забирать, Сафрис и подавно не возьмет. Пусть тогда это разочарование достается послушникам, что дают его самую черную работу, или жрецу, что утверждает, что оплошность по рождению не мешает мальчику согревать по ночам его постель.
Ее Матерь была злопамятна.
Третий послушник падает от ее ножа в объятьях удушливого лета. Хор нестройных голосов взлетает под стропила, да там и затихает, растворяется в гнетущей тоске. Ничего. Сафрис роняет дрожащие руки. Паства спешит опустить головы, однако в нерешительности косится на первую жрицу. Как так вышло? Разве не она мать им всем? Почему же тогда она не может позаботиться о них? С севера грядет война, языками огня и дробью копыт верховых коней отрезая их от остального света. А на востоке уже сторожит осень, которая не разменяла у лета ни охапок пшена, ни гроздей винограда, ни плодов яблок. Воры забираются в их хлева, кого-то ловят, кого-то нет. Всех проклинает Сафрис, над всеми заносит нож. Трупики амбарных мышей, коим авгур рубит хвосты и жадно глотает, позабыв о правилах жертвенности, распространяют зловоние и щурят черные бусины глаз в недобром знаке. Если так пойдет дальше, собственная паства разочаруется в избранности Сафрис, она поглотит ее, предаст закланию, пожрет ее внутренности. Нет, Сафрис не может такого допустить. Сама Матерь избрала ее, и только ее! Ряды их поредели, измученные голодом и хворью люди ропщут, заменяя своими голосами мертвецов. И только белые глаза смотрят на нее с дальних рядов неотрывно. Вот в чем дело! Теперь Сафрис знает. Авгур, старый дурак, ошибался все это время. Она сама убьет этого недомерка. Десять лет он мучал ее, десять лет он отравлял ее жизнь, десять лет смотрел на нее, и гордыня чудилась Сафрис в его взгляде. Ублюдок должен умереть. Должен был еще давно. Сафрис казалось, что Матерь вновь стоит за ее спиной, улыбаясь. Вот оно, наконец-то! Ее Матерь снова с ней, она вот-вот услышит песню мертвецов, и вновь богиня наградит ее своей благодатью!
Глубокой ночью Сафрис сжимает в руке обсидиановый нож, стоя над узкой кроватью. Уродец спит, свернувшись затянутым в кожу скелетом. Сафрис ликует. Совсем скоро она исполнит волю богини. Она будет первой жрицей навеки, она встанет с Матерью вровень и поведет за собой мертвецов. Ее сын, главное разочарование в ее жизни, открывает глаза. “Мама..” — тихо звучит его хриплый голос, и Сафрис морщится от этого звука. Она опускает нож.
Слишком медленно. Недоносок юркает в сторону, скатываясь в кровати. Выпутывается из старой хламиды, служащей ему одеялом. Глаза его распахиваются в ужасе, точно также, как у его отца когда-то. Сафрис рычит от негодования, обходит кровать, прыжком настигает жертву. И вновь промах. Мальчишка уворачивается, пригнувшись, вскакивает на ноги. Она бросается следом, но спотыкается об покрывало, роняет нож. Тогда она хватает мальчишку за загривок, притягивая к себе. Они молча борются в ночной тишине, Сафрис сжимает зубы до боли, мальчишка колотит ее руками, извиваясь всем телом. Она обхватывает горло ублюдка в руками стальной хваткой, вжимает пол, душит и душит, глядя в бесцветные глаза. Еще немного, еще чуть-чуть, она уже слышит ликующий крик, мертвецы прижимаются к ее телу, наполняя силой, сладостный экстаз звоном затмевает разум.
Славься, Великая Царзатель, Матерь Ночи!
Кровь.
Алое озеро расплывается на ее жреческих одеяниях. Сафрис хрипит, закрывая ладонями глубокую рану на животе. Боль сковала тело, не шевельнуться. Внутри разрывается темная дыра, унося куда-то все тепло. И всюду кровь. Кровь на руках, на животе, на полу. Лужицей мрачного ликования блестит в лунном свете. Сафрис поднимает глаза. Ее сын стоит напротив, сжимая в ладони осколок обсидиана, орудие ночи и жертвенных воздаяний. Мерзкие белые глаза светятся безумием загнанного животного. По бледным щекам текут ручьи слез. Сафрис с ненавистью тянется к нему, он делает шаг назад. За спиной у него стоит Матерь, вечным взоров всех своих глаз уставившись на Сафрис. Во взгляде ее нет сострадания. Мертвые поют свой победный гимн, забираясь костлявыми мерзлыми пальцами Сафрис под кожу.
Ее Матерь была беспощадна.
Тишина. Высокий месяц освещает извилистый путь через предгорья. Игривый ветер приносит прохладу, что гонит жару дальше на юг. Он бредет по смутно знакомым полям, перебираясь через кручья. Где-то вдалеке поет свою печальную песню одинокая птица, рычит горный лев. Ему нечего опасаться. Земля здесь укрывает полчища мертвецов, уютно спящих под пологом высоких трав меж корней ясеней. Одни шаги его вызывают в них нервную дрожь, усилие давно сгнивших мышц, предупреждение о скором пробуждении. Вот тропинка. У русла реки, в низине, он застывает, смотря на скелет величественного храма. Выжженный пламенем, втоптанный в землю. Посмотрит, да пойдет дальше. Великая Царзатель лишена сентиментальности. Нет ей дела, куда его вести и какими дорогами. Он зашагает вперед, вспоминая раннее детство. Удары по рукам тонким прутом, раздраженные взгляды, отчаянный голод и успокаивающий шепот полчища мертвецов. Суровые зимы, бессмысленные жертвы и женщину, что обивала колени в мольбе о милости Великой Матери. Кудель черных кудрей, тонкий стан, губы, чья форма повторяет его. И ни крохи жалости или любви.
Его мать… какой она была?