Персональная опека

Глава 7

Кэйа добрался до города в бреду, по встроенному в голове навигатору. Шёл пешком, под ливнем, игнорируя воду, заползающую ему в глаза, за шиворот, в кроссовки с сеточкой. Так он, шлепая по лужам, вошёл в подъезд, приехал на свой этаж, заперся в квартире, и застыл, дожидаясь, когда хотя бы часть воды стечёт на коврик. Дождь гремел по стёклам, повторяя слова Дилюка.

«Всё кончено». «Проваливай». «Не смей приближаться».

Кэйа сделал два шага, споткнулся о собственные кроссовки и осел прямо на пол, прижавшись спиной к холодной панели двери.

Тихо. Вдох. Выдох.

И его накрыло.

Согнувшись пополам и обхватив себя руками, Кэйа закричал будто раненый зверь, в которого только что попали стрелой. Его трясло, зубы выбивали дробь, дыхание превратилось в судорожные, рваные глотки воздуха.

Он смеялся и плакал одновременно. Смеялся над тем, как нелепо и жалко он выглядел, пытаясь «спасти» Дилюка своими признаниями. И плакал от того, что кисть руки — той самой, которой он тянулся к Дилюку — раздулась после удара и горела раскаленным клеймом.

— Архонты… — хрипел он, вжимаясь лицом в собственные колени. — Архонты, ну зачем…

Он стянул с себя куртку, скинул обувь, отпинывая её в разные стороны. Он ещё слишком отчётливо помнил лицо Дилюка — искаженное яростью, — и внутри становилось ещё больнее. Сердце, любящее жить, вот-вот сломается и навсегда замрёт.

Кэйа вцепился пальцами в грудь, пытаясь остановить этот ритм, успокоиться хоть немного.

Ты теперь один. Без отца. Без друзей. Без возлюбленного.

Что ты сделал не так? Что ты мог сделать, чтобы избежать всего этого?

Играть свою роль до смерти.

В конечном счете Кэйа затих, уткнувшись лбом в стену. По щекам текли слёзы. Он знал, что «завтра» не принесет облегчения. Завтра будет новый день, в котором Дилюка рядом не будет.

Оказалось, с помощью лжи нельзя спасти человека. С помощью правды тоже.

Варка, вернувшись из командировки, взял ситуацию под контроль. Он успокоил Эроха, убедив того не подавать в суд на Дилюка — скандал с сыном погибшего председателя не нужен даже новому руководству. Но даже после этого Эрох лишь сильнее сжал кулак на поводке клуба, став его единственным владельцем, заявив: «За мной последнее слово».

Команда продолжала выходить на матчи, лишившись двух звёзд. У Кэйи разрыв связок в кисти — вот настолько хлесткий удар вышел. Ему назначили лечение, и пока медсестра бинтовала руку, Мондштадт всё равно вылетел с турнира.

А после дошли слухи, что Дилюк уехал из города. Он ни с кем не попрощался. Никого не предупредил. И хотя он сказал, что всё кончено, Кэйа всё же решился написать:

«Что бы ты ни искал, помни, что в Мондштадте есть те, кто ждут тебя».

Он отправил сообщение, прекрасно понимая, что оно, скорее всего, останется без ответа. Рука болела, но он не жаловался. Кэйа никого не обвинял. Он не искал прощения, не умолял вернуться. Он знал, что заслужил худшей кары. Он просто хотел, чтобы где-то в глубине души, в той части Дилюка, которая когда-то любила его, осталось хотя бы крошечное понимание: «Ты не один».

Затишье, наступившее после вылета команды, оказалось предвестником бури. Ураган ворвался в клуб, приняв облик мужчин в черных костюмах. В коридорах, где еще недавно обсуждали тактику, зазвучали шум раций и топот лакированных туфлей.

Агенты внутренней безопасности заняли их залы, прервали их тренировки. Они обыскивали кабинеты, изымали документы, серверы и личные записи. Игроков, потерянных и нервных, собрали в зале конференций и по одному вызывали на допрос. И хотя воздух пропитался предчувствием конца, Кэйа вдыхал его полной грудью и чувствовал непривычное, но ликующее удовлетворение.

Когда дошла очередь до него, он вошел в кабинет — тот самый кабинет, где впервые познакомился с Эрохом, — и сел напротив следователя. Испытывал ли он страх? Волнение? О нет.

Кэйа выложил всё, что казалось ему подозрительным и странным за время своего пребывания в клубе. Он в деталях пересказал, как Эрох, не стесняясь, говорил: «Будь я на месте Крепуса, я поступил бы иначе». Он подробно процитировал всё то, что Эрох говорил Дилюку: «Спорт — это бизнес», «Тебе придется смириться с новыми правилами. И с новым руководством».

Кэйа соблюдал даже интонацию, прижимая забинтованную руку к груди, и с блаженным видом смотрел, как следователь делает пометки. Империя, построенная Эрохом, наконец обрушится. Все его новые правила, штрафы для игроков, перестановки кадров и увольнение Варки — всё это станет петлёй, которую Альберих с удовольствием затянет на его шее.

Да, это не вернуло бы Дилюка и не исправило бы того, что произошло между ними, но это единственный доступный акт справедливости, который Кэйа мог совершить, прежде чем окончательно разорвать эту влюбленность.

Кэйа решил всё конспектировать в личных сообщениях Дилюку, нарушая правила следствия. Даже если тот не будет отвечать, пусть хотя бы знает, что остались люди, преданные старому клубу.

Это будет хроникой падения Эроха.

Он писал обо всем: о том, как полиция перевернула весь клуб, о допросах с участием агентов внутренней безопасности, и о том, как медленно, но правильно собираются доказательства о махинациях.

Кэйа рассказывал о своем «сотрудничестве»: как агенты настояли на том, чтобы он «подлизался» к Эроху и втёрся к нему в доверие. Он описывал самые секретные детали дела, которые могли стоить ему свободы, если бы о них узнали следователи. Он рассказывал об установленной прослушке в кабинете Эроха, в его машине, в его доме, и как Кэйа жил в напряжении, зная, что каждое его слово записывается.

Кэйа делился моментами, от которых его самого бросало в дрожь. Он подробно пересказывал, как Эрох, разгоряченный коньяком, откровенничал с ним у себя на заднем дворе. Как тот усмехался, рассказывая Кэйе о связях с мафией:

«Они платят процент за отмывку, — хвастался Эрох, поглаживая стенки стакана. — Нет ничего проще, чем просто взять наличку и перевести кэш на банк, якобы купив рекламу. Крепус сразу это не одобрил, поднял шум. Сына своего хотел в директора запихнуть, а меня убрать. Ха! Но ты в отличии от него мальчик умный, Альберих, ты умеешь себя подать правильно и смолчать, когда надо».

Кэйа набирал эти строки, чувствуя, как внутри все холодеет. Он выкладывал перед Дилюком все карты, надеясь, что эта правда, в отличие от той, первой, поможет ему увидеть: борьба не закончена, и Кэйа делает все возможное, чтобы восстановить хоть часть справедливости.

Читал ли Дилюк эти сообщения? Сперва — нет. Но после, в середине ноября, на каждом облачке появились галочки «прочитано». И Кэйа продолжил писать, надеясь, что не делает этим ещё хуже.

Финал наступил слишком просто и буднично. Никакого штурма, никакой погони и перестрелки. Однажды полиция просто вывела Эроха из здания Мондштадт Энтерпрайз в наручниках. Его обвинили в спланированном убийстве, в финансовых махинациях, в шантаже, в запугивании людей, и в итоге заперли без возможности внесения залога.

В тот день в небоскрёбе клубилась густая, будто туман, тишина. Все работники разъехались по домам. Исчезли менеджеры, затаились уборщики. Гудели лампы и кондиционеры. Кэйа остался один в кабинете, который когда-то принадлежал Крепусу, таком же просторном, размером с баскетбольную площадку. Он подошел к шкафу, достал бутылку вина, откупорил и налил полный бокал. Вино напомнило кровь, вытекающую на асфальт.

Фыркнув, Альберих опустился в директорское кресло, утопая в его мягкой, скрипучей коже, и впервые за весь долгий год его лицо разгладилось. С плеч наконец сняли груз бесконечных прослушек, рисков и страха. В груди исчезла ноющая боль, сжимающая рёбра в клешни. И даже перебитая когда-то рука перестала беспокоить.

Он поднял телефон, навел камеру на себя — с бокалом в руке, в кабинете из дерева и золота, и самой ликующей улыбкой, — и сделал селфи.

Фото полетело Дилюку в чат.

«Забавно было наблюдать, как Эроха уводят восвояси, жаль, при этом у меня не было вина. Но теперь оно есть, и я могу сполна насладиться победой. Знаю, ты бы поступил иначе. А мне такое нравится, поэтому я выпью за тебя».

Ответ ему не нужен. Больше нет. Он сделал то, что должен. Кэйа оплатил свой долг, закрыл переписку и наконец, с чистой совестью, без контролирующего восклика на ухо: «Спортсмен не должен пить», сделал большой глоток. Он тот, кто он есть.

Да, я мразь, я лжец, я люблю выпивать, мне нравится моя слава, мне нравятся мои деньги, я люблю, когда на меня смотрят с обожанием. И я не хочу больше никого спасать.

В тот день Кэйа выбрал себя. Он пил, пока мир вокруг не закачался. А когда вино кончилось, поехал в бар, и там отпраздновал победу тремя порциями «смерти после полудня». Говорили, что его пришлось везти домой на такси, а после платить водителю за испорченные сиденья. Но всё это такая, черт возьми, мелочь в сравнении с тем, что он пережил!

Прошли годы. Три длинных оборота вокруг солнца, за которые Мондштадт успел пережить и крах, и мучительное возрождение. Клуб, когда-то почти вычеркнутый из списков Лиги, восстал в подобии собственного герба — феникса, — и этот образ стал ассоциироваться у фанатов с их новой эрой.

Варка оказался идеальным управленцем: его прямота и масштаб личности вытеснили все грязные интриги, а новый тренер заставил старую команду играть по-новому. Мондштадт побеждал. Инадзума, Сумеру, Натлан — каждый выездной матч превращался в триумфальный полёт огненного орла. Кэйа — его голова и новый капитан. Хоффман — его когти и поддержка.

Альберих снова полюбил баскетбол. И пускай в кабинетах всё ещё заключались сомнительные контракты, а между директорами клубов гремела невидимая борьба, Кэйа научился смотреть на это как на шоу. Красивая драма, яркие победы, удивительные восхождения новичков и скандальные падения ветеранов. Он знал, как это продюсируется, он сам был частью системы, и даже пересказывал Варке последние сплетни:

«Вот вы знали, что Аякс спит с генеральным менеджером Ли Юэ?»

В итоге за это время он накопил и на первую машину, и на первую свою квартиру, но когда переезжал, под креслом нашёл давно потерянное кольцо. Удивительно. Он точно искал его там, но, видимо, сама судьба решила отдать его только сейчас. Жаль. Поздно.

Не веря в символизм, он надел кольцо на указательный палец — не пропадать же добру? — и продолжил сборы. Дилюк давно стал воспоминанием, человеком, который выбрал уйти. И Кэйа не знал, где он, и что он делает, но верил, — правда, искренне верил, — что он тоже найдёт себя. Научится жить без расписания, без чужих желаний, без боли, которую ему нанесли. Лишь во время игр, бросая правой, Кэйа дёргался от спазма в кисти — напоминание о том, кто эту боль Дилюку нанёс.

Так прошли каникулы, настала осень. После каждых выездных игр Кэйа возвращался в Мондштадт как в новый мир: он уезжал, когда деревья были желтыми, а сейчас листва вовсе опала и шуршала под его туфлями.

Наслаждаясь запахами тыквенной выпечки, морозом и мокрым асфальтом, он шёл, засунув руки в карман пальто. На холоде кисть отзывалась резкими прострелами, но Кэйа научился терпеть. Куда интереснее, что вечером уже темнело, всюду горели фонари, и витрины магазинов украшены пауками и ведьмами из цветной бумаги. Вот уж действительно — другой мир. Улыбаясь, он толкнул двери любимого бара, и лицо обдало теплом натопленного помещения.

Понедельники здесь идеальны. У него получалось спрятаться от фанатов и новых тактических схем тренера, побыть наедине с собой — достаточно просто сесть за бар, заказать любимый коктейль и цедить его, просматривая спортивную аналитику.

Он так и сделал: сел на высокий стул, ослабил шарф и поднял руку, готовый сделать заказ. Всё как всегда.

Взгляд метнулся к телевизору, где должен быть включен спортивный канал, но сегодня там показывали новости. Хм. Не как всегда.

Кэйа осмотрел зал, гадая, кто посмел попросить переключить канал?

— Эй, бармен, — позвал он. — Нам и так хватает плохих событий в жизни, верни на спорт.

— Здесь больше не показывают спорт, — раздался голос. Чуть хриплый, удивительно ровный и знакомый до озноба по коже. — Если не устраивает, можете найти себе другое заведение.

Кэйа замер. Рука, всё ещё поднятая в требовательном жесте, медленно опустилась на стойку. Этот голос мог быть игрой воображения, галлюцинацией от недавнего удара мяча по голове. Но Кэйю всё же повело. Нужно обернуться. Сперва склонить голову, перевести взгляд, опереться на локоть. В животе завибрировало от нервной щекотки.

Дилюк стоял за баром. На нём деловой костюм, волосы цвета огня собраны в высокий хвост, шея открыта. Он держал планшетку с документами и до появления Альбериха явно делал какие-то пометки. А самое главное — взгляд. Дилюк изменился. Его глаза больше не лучились той юношеской верой в человечество и в спортивное благородство. Они более взрослые, с признаками усталости в виде синяков.

Не в силах заговорить, Кэйа просто смотрел в них, готовясь столкнуться с той самой ненавистью, как три с половиной года назад.

— Но, если устраивает, — на этот раз тише произнёс Дилюк, — думаю, мы что-нибудь придумаем.

Кэйа весь превратился в напряженный, сжавшийся ком. Три года он представлял себе эту встречу: в кабинете, в зале суда, в аэропорту, но не здесь. То есть, нет, он знал, кто владелец этой сети баров. Посещать их сродни поддержки, пускай мелочной, пускай просто как посетитель, покупающий выпивку. Но он никогда не думал, что Дилюк, тот самый Дилюк, вдруг займётся бизнесом отца, в котором торгуют алкоголем.

— Ты теперь главный здесь? — Кэйа выдавил эти слова из себя.

Дилюк кивнул. Он отложил планшетку и ручку, и отвернулся к стойке, выискивая что-то, что крутилось в его всегда чрезвычайно умной голове. Или просто делал вид, что ищет.

Тогда Кэйа решился подсказать:

— Кхм… налей на свой вкус.

Рука Дилюка метнулась к нижней полке, схватила тетрапак с соком. Пока он готовил коктейль, Альберих, сложив пальцы перед собой в замок, решился спросить:

— А клуб? Варка писал тебе, что ты можешь стать его директором? Достаточно твоей подп…

— Не хочу, — отрезал Дилюк.

Весь его коктейль — это алая жидкость, пара кубиков льда и долька лимона. Он поставил стакан на стойку и всунул трубочку так, будто поставил точку, мол: «Пей».

Дилюк обвел Кэйю взглядом, присматриваясь, изучая. Он как кот, сидящий в углу и просто наблюдающий за чужаком на своей территории. Но, поняв, что такого ответа мало, добавил:

— Я не хочу и близко иметь ничего общего с этим театром.

Прозвучало грубо. Кэйа усмехнулся, дотягиваясь до трубочки и чуть вынимая её. Театр, да. Дело даже не в принципах, а в том, что среди этого театра он против воли стал его главным актёром. Дилюк прав, и Кэйе нечем крыть его правду.

— Мне вот нравятся яркие представления. Знаешь, даже в самой прописанной постанове может случиться любой форс-мажор. Вдруг актёр заболеет или споткнётся, — решился сказать он. Кэйа только и делал, что решался на рискованный диалог, но сейчас он хотя бы добавил улыбку.

И Дилюк вновь уставился на него. На лице написано: «Ты кто-то другой. Я тебя не знаю. Я тебя не узнаю». Он молчал, его губы чуть приоткрылись, словно для следующей реплики не хватало воздуха. Это продлилось лишь с секунду — Кэйа так и не понял, разозлился ли Рагнвиндр или удивился такой наглости?

— Что ж, — Дилюк кашлянул. — Я рад, что ты нашёл своё место в этой системе. У тебя отлично получается. Так сказать, очень подходит твоему новому образу.

Кэйа опустил взгляд: помимо пальто он одет в рубашку, расстегнутую на две верхние пуговицы, на шее висела цепочка. Если подумать, он совсем забыл про новенькую серьгу в ухе, и то, что как Дилюк стал старше на вид, так и Альберих для него изменился.

— О, благодарю, — Кэйе язва наступила на язык. Улыбнувшись шире, он мешал трубочкой коктейль, и от каждого бряцанья льда нахальства в нём прибавлялось. — Ты за эти годы, хотелось бы верить, тоже нашёл себя? Что видел? Чем занимался? Медитировал среди инадзумских монахов, я так полагаю?

Ноздри Дилюка аж раздулись. Схватив ни в чем не повинную планшетку, он закрыл ею лицо.

— Нашёл и убил двоих исполнителей покушения.

В баре стало до того тихо, что Кэйа отчетливо услышал, как где-то в недрах холодильника сработал компрессор. Даже музыка исчезла, и диктор новостей снизил тон.

Планшетка в руках Дилюка дрогнула, он опустил её, как опускают щит. Лицо надломилось: скулы заострились, закрылись глаза и брови вздернулись в молчаливом поражении. Он кивнул, ведя в голове бой с собственными мыслями, а когда вновь глянул на Альбериха, произнёс:

— А уже после путешествовал. Побывал и в горячих источниках, и в сумерской академии. Везде, где мы бывали, когда… когда…

Улыбка сползла с лица Альбериха. Больше он не смеялся, не пытался играть. Не сейчас, не после такого. Дело даже не в признании в убийстве, которое наверняка являлось не метафорой. Нет. Дилюк пытался сказать что-то другое.

Кэйа сглотнул.

— Когда мы были вместе, Дилюк. Да. Ты бывал там, потому что?..

Дилюк вздохнул, вновь замолкая, чтобы собраться с силами. По его лицу сложно понять, что он чувствует, но в глазах чернела неуёмная боль, смешанная с облегчением.

— Потому что все дороги, которые я выбирал, вели меня к тебе.

На этом Дилюк отвернулся, делая вид, что проверяет состояние напитков на полке, но его движения рваные, резкие, спина предельно напряжена.

— Я искал ответ на то, осталось ли от меня что-то человеческое. В местах, связанных с тобой, я проверял, могу ли я что-то чувствовать. Я думал, что либо возненавижу тебя еще сильнее, либо…

Он запнулся. Его пальцы коснулись края барного шкафа и стиснули дерево.

— Я только убеждался, что память — это худшая пытка, которую человек может придумать сам для себя. Ты всегда был там: в моих мыслях, в каждой тени, в каждом знакомом запахе. Я начал чувствовать, вспоминая, как это было. И понял, что прогнать тебя было великим актом саморазрушения.

Дилюк наконец повернулся. Он больше не прятался за планшеткой. Он отложил её, упёрся ладонями в стойку. Ему потребовалась пауза.

— Я не знаю, это ли ты ожидал услышать. Но ты был единственным, кто сказал мне правду. И теперь я говорю её тебе.

Горло сдавил спазм. Кэйа замотал головой, отрицая всё то, что услышал. Это всё из-за него. Дилюк страдал из-за него. Архонты, зачем же он тогда открыл рот?

— Я не должен был, — уклончиво начал Кэйа. — Лучше бы я молчал.

Ему так жаль, что он лгал. Жаль, что он предал всё то светлое, что они взрастили вместе. Жаль, что правда оказалась ядом, отравившим их в самый уязвимый момент. Он идиот. Он слабак. Он должен был это вынести в одиночку!

— Прости… — сорвалось хрипло с губ. Кэйа опустил голову, так и не попробовав коктейль. Спрятался за челкой. Еще не хватало, чтобы в баре кто-то узнал их и разнёс сплетни. — Прости, я обещал молчать, прости…

Тут Дилюк накрыл его ладонь своей, прерывая.

— Никогда не смей извиняться, — большой палец огладил кисть там, где больней всего колол давно заживший разрыв. — Всё, что угодно, но не извиняйся. Ты не виноват, что тебя втянули в это. Слышишь? Не ты поступил неправильно, а они.

Они — это Крепус, это Эрох, это система, это Лига. Все, вокруг кого крутился их мир. И если уж сам Дилюк, — родной, нежный, с горячими пальцами Дилюк, — сумел разобраться, кто где провинился, то Кэйа не мог просто взять и перестать съедать себя. Если даже Дилюк, вернувшись, не растерял человечность, то Кэйе казалось, что он утонул в интригах и масках.

— Это я должен просить прощения, — шептал Дилюк, склонившись над ним. Его мягкий тон подобен пелене из шёлка, он укрывал, окутывал, ложился сверху невидимым пледом. — Всё, что я делал — это мстил, пока ты боролся за моего отца. Это была даже не твоя битва, не твоя честь. Но ты… Кэйа, мне этот долг никогда не отплатить.

В баре раздался всхлип. Кэйа тут же зажмурился, подавляя слезы, замотал головой. Как же снисходительна его любовь, архонты, ударьте его молнией за эту чушь! Он думал, что давно всё в прошлом, что вся их связь исчезла вместе с Эрохом, что его арестом он выплатил все долги. А в итоге его сердце бешено стучит в сто крат сильнее, и внутри стало так тесно, что если Дилюк скажет ещё что-то поддерживающее, его просто разорвёт.

Желая отвлечься, Кэйа потянулся за коктейлем и как следует затянулся. Но через секунду отпрянул со сморщенным лицом.

— Фу! Это что, сок?! — у него во рту вкус кислого винограда без грамма горячительного.

Дилюк, сперва отпрянув в удивлении, вдруг улыбнулся и, прогнав дрожащий вздох, прошептал:

— Верно. Я всё ещё думаю, что тебе лучше не пить.

«Лучше не пить», — стало лозунгом их новой эры. Эры, в которой они, после закрытия бара, остались вдвоём. Когда вновь можно прикасаться кожей к коже. Когда поцелуй, первый за три года, вскружил голову сильнее любого удара мячом. Это эра, где вздохи заменили все слова о сожалении и тоске. Где руки приносили наслаждение столь яркое, что хотелось закричать.

Оказывается, Кэйа всё ещё умел любить до беспамятства. Он доверил себя всего, и в награду получил всего Дилюка. Его губы, его объятия, его ласку, его укусы на груди и шее, его горячего, заполняющего нутро до конца; его напор, его движения, рычащий стон и член, пронзающий до самых кончиков души. Прямо тут, разбив бокалы, заняв стол посреди зала.

Спина Альбериха терлась о бережно подложенное Дилюком пальто, его ноги закинуты на плечи. Рагнвиндр буквально сложил его пополам, напирая каждым сантиметром своего возбуждения. Он толкался в него так мощно, словно хотел за раз выбить всё плохое, что наговорил. Он желал стереть из памяти всё, что ранило.

«Проваливай», — поцелуй в шею.

«Всё кончено», — укус в плечо.

«Не смей приближаться», — язык скользнул по кадыку.

Дилюк ласкал его рукой, доводя до визга. И когда Кэйа, чувствуя, как бёдра обжигает волна, когда ему стало невыносимо, угольно жарко, когда внизу всё сжалось, он услышал: «Люблю».

На этом «люблю» из глаз брызнули слёзы. Кэйа, излившись, испачкав их обоих семенем, с упрямством хищника вцепился в плечи Дилюка, и ещё с минуту ничего не слышал, кроме отголоска этого признания.

Он тоже. Он тоже очень любит, и никогда не прекращал любить.

Хоффман подбирает мяч. Пас на Альбериха. Счет 109:108 в пользу Ли Юэ! Это последние секунды для Мондштадта! Альберих на другой половине площадки, защитники Ли Юэ бегут на него. Прохода нет, его полностью окружили! Время на табло исчезает. Три. Две. Альберих кидает левой! Что творит! Это сумасшествие! Мяч попадает в кольцо, есть! Е-Е-Е-Е-ЕСТЬ! ЭТО ТРЕХОЧКОВЫЙ! МОНДШТАДТ ВЫИГРЫВАЕТ КУБОК ЧЕМПИОНОВ!

Зал взорвался криками. Кэйю тут же погребли под собой ликующие игроки, золотое конфетти посыпалось с потолка, заиграла музыка, и его оглушило, ослепило, сбило с толку то, что он действительно попробовал кинуть мяч на удачу!

Поднявшись на ноги, мондштадтцы прыгали одним-единым кодлом сплетенных рук. Зрители хлопали и радовались вместе с ними, комментатора не слышно, да и нужен ли он сейчас? Это же первый кубок! Мать его, самый первый, самый желанный, самый долгожданный кубок на свете!

Кэйа с трудом вырвался из плена, но попал прямиком на Варку:

— Отлично, сынок! Ты лучший! Альберих, ты наш золотой ребёнок!

Как человек, у которого никогда не было поддержки отца, Кэйа даже растрогался. Утерев глаза, стараясь сделать это так, будто пот мешает, он похлопал председателя по плечу и побрёл дальше. Каждый шаг его сопровождался объятиями с другими игроками. К нему подходили друзья. Его зажала Розария, приехавшая на матч. Его поздравляли те из Каэнриаха, с кем он сохранил связь. Ему руку пожал Дайнслейф, впервые искренне радостный за своего бывшего чемпиона.

Но Кэйа искал другого человека. Он знал, Дилюк здесь. Дилюк смотрел матч, сжимая кулаки. И Дилюк действительно спустился вниз, на паркет: он хлопал, в его волосах застряли золотинки, а глаза пронизывали жаром даже через расстояние.

Сердце, колотящееся от адреналина, на секунду замерло, и снова забилось, но уже спокойным темпом.

— С победой, чемпион, — поздравил Дилюк, наконец подойдя ближе, на расстояние вытянутой руки. Он так горд, словно сам выиграл кубок.

Кэйа закивал:

— Это ради тебя. Всегда всё ради тебя, солнышко.

Дилюк, улыбнувшись шире, вдруг сделал то, от чего Альберих отказался много лет назад. Он схватил его за руку и притянул к себе. Кэйа врезался в его грудь, затянутую в пиджак. Их взгляды встретились. Мелькнуло непонимание, сомнение, вопрос: «Что ты творишь?»

Дилюк ответил так, как умел лучше всего. Полный решимости, он сжал Альбериха широкими, способными обхватить мяч ладонями, притянул ещё ближе и, встав на носочки, поцеловал.

Он поцеловал его на публике, на камерах, на весь мир. И если зал как-то и отреагировал, Кэйа уже не слышал. Он тоже поцеловал Дилюка. Кажется, им пора заказывать новые кольца. И на этот раз обручальные.