Персональная опека

Глава 6. Часть 2

Кэйа еще раз вздохнул, глядя на черный экран смартфона. Наверное, в офисе Крепуса глушат связь, чтобы важные переговоры не прерывались звонками — старые привычки большого бизнеса.

Он решил скоротать время за чтением спортивной колонки. Телефон в руке подгружал ленту новостей, когда вдруг экран вспыхнул красным заголовком, перекрывающим основную картинку.

«СРОЧНО: НАПАДЕНИЕ НА АВТОМОБИЛЬ СЕМЬИ РАГНВИДРОВ В ЦЕНТРЕ МОНДШТАДТА».

Указательный палец, свайпающий страницы, так и застыл над экраном. В глазах зарябило, текст будто увеличился и заполнил всю комнату — больше ничего не осталось. Кэйа на всякий случай перечитал фамилию. Вроде, правильная. Он открыл ссылку, и сразу загрузилось фото: покореженный, дымящийся черный седан на обочине, который он узнал бы из тысячи. Вокруг — полиция, ленты, люди.

«…инцидент произошел около девяти утра. Свидетели сообщают о погоне с последующей стрельбой. По предварительным данным, в машине находились Крепус и Дилюк Рагнвиндры. О состоянии пострадавших пока не сообщается…»

Кэйа стоял посреди гостиной, и в одно мгновение солнечный свет стал холодным и серым. Его трепещущее сердце пропустило удар, а затем забилось с болезненной, рваной частотой.

Он набрал номер Дилюка.

Гудки. Один, второй, третий. Бесконечно долгие гудки.

«Возьми трубку, — шептал он, чувствуя, как внутри нарастает дробь, бьющая по конечностям. — Дилюк, твою мать, просто возьми трубку».

Но с той стороны молчали.

Не сбрасывая звонок, Альберих схватил куртку, всё ещё надеясь на ответ. Сцапал ключи, задел подарок. Белая коробочка упала на пол, крышка открылась, и кольцо закатилось под кресло.

Кэйа вылетел из квартиры. Он несся вниз по лестнице, перепрыгивал ступеньки. В голове билась единственная мысль: «Только не ты. Только не сегодня».

Такси остановилось в двух кварталах от места происшествия. Кэйа выскочил из машины и бросился бежать, проталкиваясь сквозь толпу зевак.

Воздух пропитан дымом, от которого слезились глаза и першило в горле. Пахло жженой резиной, расплавленным пластиком, обугленным текстилем. Кэйа прорвался через оцепление, остановился только перед из желтой лентой. Прямо, посреди дороги, стоял черный седан. Он выглядел как искореженный в зубах чудовища кусок железа: изрешеченный пулями, с выбитыми стеклами и вывернутым капотом. Из-под распахнутой двери на асфальт капала кровь, оставляя на дороге пятно, что плавно сливалось с вытекающим маслом.

— Эй! Сэр, отойдите от ленты! Уберите руки! — рявкнул полицейский.

Кэйа, не в силах увести взгляд, отшатнулся назад, и врезался плечом в кого-то, кто стоял позади.

— Господи, Альберих? — раздался знакомый женский голос.

Кэйа обернулся. На него смотрела Лиза, пресс-секретарь клуба, отвечающая за все их официальные новости. Она выглядела совершенно потерянной: её телефон висел в опущенной руке, локоны выбились из укладки, а лицо побледнело, что даже губы казались синими.

— Лиза, — выдохнул Кэйа. Тут он схватил её за локоть так сильно, что она вскрикнула. — Где они? Где Дилюк?!

Лиза посмотрела на него с жалостью, и у Кэйи внутри всё оборвалось. Неужели они оба?..

— Их увезли в центральный госпиталь Мондштадта, — она огляделась по сторонам, боясь, что кто-то услышит. — Кэйа, там всё очень плохо. Дилюка забрали первым, а Крепус… он был в сознании, когда его увозили. Но, ради всего святого, не пытайся прорваться туда силой, там сейчас будет полиция и пресса.

Кэйа развернулся, не дослушав её, и едва не сбив с ног фотографа, и побежал обратно к такси. Ему очень хотелось верить, что та кровь принадлежала кому угодно, но не Дилюку.

Только бы он жил. Только бы он жил!

Вскоре такси с визгом затормозило у входа в госпиталь, но там щелкали камерами, словно зубами, стая голодных репортеров, а главный вход живой стеной загородили полицейские. Альберих в сердцах чертыхнулся.

Обойдя здание через вдоль переулка, со стороны мусорных баков, он проскользнул внутрь через служебный вход, предназначенный для загрузки белья, прихватил с тележки халат и, натягивая его поверх куртки, оказался в прохладном, пропахшем антисептиком лабиринте коридоров. Сердце колотилось в горле — почти до рвоты, — когда он, стараясь не привлекать внимания, пробирался мимо поста к палатам. Его ноги переступали медленно, хотя ситуация требовала бежать. Его руки, спрятанные в карманах, дрожали, хотя он с уверенностью эксперта читал таблички, пытаясь спрятать лицо.

В итоге, поднявшись на лифте, Кэйа затаился за углом, наблюдая, как медсестры суетятся около очередного поста. Когда одна, прихватив карточки, ушла, а вторая отвернулась, Кэйа прошёл дальше, за дверь с табличками: «Травматологическое отделение», «Вход только в бахилах».

Что ж, бахилы по пути сюда он не нашел, извините.

Оказавшись в нужном коридоре, он ещё издалека увидел две фигуры в полицейской форме: как статуи, они стояли по бокам от двери, держа руки опущенными перед собой.

Проклятье! Кэйа сильнее сцепил кулаки, борясь с очередным приступом рвоты — желудок скручивало от запахов лекарств. Его не пустят в палату? А если попробовать?

Переждав тошноту, он зашагал прямиком к полицейским, заранее вытащив руки из кармана и показывая, что у него ничего нет — ни ножа, ни пистолета. Тот мужчина, что оказался ближе, поднял ладонь, преграждая путь.

— Сэр, дальше нельзя. Зона ограниченного доступа, — голос звучал хоть и угрожающе, но устало и по-человечески сочувствующе.

Кэйа остановился. Напуганный, он всё же нашел силы посмотреть в ему в глаза, чтобы понять, откуда эта эмоция.

— Вы меня узнали? Я Кэйа Альберих, играю вместе с Дилюком.

Полицейский кивнул. Возможно, он видел все их игры, болел за родную команду по вечерам. Напряжение в его плечах чуть спало, но рука так и осталась поднятой.

— Я знаю, кто вы, мистер Альберих, — с уважением ответил он. — Но мой приказ не изменится от того, играете ли вы с ним в одной команде или нет. Здесь следственная группа, и допуск имеют только члены семьи или медицинский персонал.

— Но я… — Кэйа запнулся.

Точно. Он ведь для Дилюка никто. Он вне его семьи, он не его брат, он не дальний родственник. Просто игрок, просто член команды, и этот статус ничего ему не дает, кроме крохи сочувствия от полицейских.

— Послушайте, — полицейский понизил голос, подавшись чуть вперед. — Если вы хотите чем-то помочь — не устраивайте сцен здесь. Семья Рагнвиндр сейчас в сложном положении. Можете сесть здесь, мы вас прогонять не будем. Если вам разрешат вход, вас вызовут.

Кэйа обернулся на диван, наполовину скрытый в тени лампы. Затем глянул в окно палаты, сквозь жалюзи которого видно силуэт.

Дилюк сидел на постели, поджав ноги к груди, голову опустил между коленей. На его руках бинты, волосы спутались, но он жив. Жив!

Кэйа видел, как закаменели его плечи. Кэйа чувствовал, как там, за дверью, его возлюбленного душит боль. К горлу подкатил спазм, а в глазах защипало. Он так близок к тому, чтобы войти, позвать по имени, прижать Дилюка к своему сердцу. И от этого становилось ещё хуже.

И тогда он отступил в тень, опустился на тёмную сторону дивана. И тогда он сжался, утыкаясь лицом в подлокотник. Плевать, что на него смотрят полицейские, плевать, если одни мужчины разнесут слух, что другой мужчина слаб. Ему нужно прийти в себя, выровнять дыхание и понять, что всё это действительно происходит наяву.

Закрыться бы в коконе. Под стеклянным куполом. Глубоко под водой. Найти раковину уже для себя и спрятаться на дне, чтобы даже солнце не доставало до чувствительной плоти.

Кэйа сидел в темноте, в своей личной темноте, игнорировал возможную горячку, из-за которой его трясло.

Кап. Чужие шаги пробили его кокон. Кап. Скрип двери ворвался под его купол. Кап. Глубоко раздались голоса:

— …нет, Крепус скончался по пути сюда. Дилюк в порядке, только руки порезал об стекло. Пытался вытащить его из машины.

Защита полностью треснула и всё осознание реальности, вся фантазия вылилась на него центнерами ледяной воды, и Кэйю будто прибило ко дну без возможности дышать. Он легко представил, как Дилюк, сидя в расстрелянной машине, отцепляет ремень безопасности, как он ломает своё продырявленное стекло голыми руками, как осколки впиваются ему в кожу. Как он, перебегая на другую сторону и рискуя собой, не зная, рядом ли нападающие, пытается вытянуть отца. И вот, Крепус мертв.

Человек, который мешал их с Дилюком свободе, умер.

В тот же миг, осознав, что Дилюк цел, а их главный враг больше не существует, Кэйа почувствовал, как его заполняет чудовищное, физически ощутимое облегчение.

Уголки губ дернулись вверх. Он улыбнулся. Его эмоция, неуместная и ужасающая в стенах госпиталя, озарила его лицо прежде. чем он успел осознать, как это выглядит.

Кэйа закрыл рот ладонью и всхлипнул — полицейские подумают, что плачет. В глаза стояли слёзы, а плечи затряслись. Но он старался успокоиться, правда. Зажимал рот всё сильнее, пытаясь сделать вид, что ему действительно плохо, что он разбит, что он в шоке. Лучше так, чем власти увидят, что он сидит здесь и ликует!

А после Кэйа действительно заплакал. Ему дурно, в груди — больно. Человек умер, а он думает о будущем с Дилюком! Какая тварь! Кэйа вцепился пальцами в собственные рёбра, пытаясь выдавить из себя это облегчение, стереть с лица этот триумф. Тварь, чудовище! Он скрутился плотнее, поджав колено к груди, пока его бьет дрожь, и молился, чтобы никто сейчас не заговорил с ним.

Прошла минута, две, а может час — он не знал, когда из-за двери в отделение послышались шаги.

Кэйа застыл. Мимо, не замечая его, прошел Эрох. Его подогнанный костюм выглядел неправильно в стерильной обстановке больницы. Он подошел к палате Дилюка, показал полицейским письменное разрешение, постучал и вошел внутрь.

Кэйа затаил дыхание. В коридоре тихо, он слышал каждое слово.

— Дилюк, мне так жаль, — голос Эроха звучал с той самой змеиной учтивостью. — Твой отец был великим человеком.

Дилюк не ответил. Кэйа представил, как он сидит, глядя в пустоту, сцепив в замок раненные пальцы.

— Но жизнь продолжается, — продолжил Эрох. — Завтра игра, Дилюк. Клуб рассчитывает на твой выход на площадку. Ты обязан быть там.

На несколько секунд затянулась тишина. И за ней раздался хриплый, полный шока голос Дилюка:

— Вы с ума сошли? Моего отца только что убили! Нам нужно сделать официальное заявление, объявить день траура, организовать похороны! О какой игре может быть речь?

Эрох вздохнул так, будто разговаривал с неразумным ребенком.

— Смерть твоего отца не должна влиять на репутацию клуба, Дилюк. Ты должен это понимать, — его голос стал жестким, продавливающим. — Инвесторы, билеты, рейтинги. Людям сейчас не нужны драмы. Им нужно шоу, и ты — его главная часть.

Кэйа сцепил зубы. Эрох сейчас переступал через всё человеческое, плохо маскируя равнодушие к чужому горю.

— Мой отец поднял этот клуб на своих руках! — голос Дилюка сорвался, в нём звенела неприкрытая, первобытная боль, что Кэйе захотелось ворваться внутрь и ударить Эроха. — Он вложил жизнь в этот клуб! Благодаря ему вы стали богатыми и влиятельными, Эрох, и вы не посмеете так попрать его память!

Эрох хмыкнул — звук, полный высокомерия.

— Я не намерен сейчас это слушать, Дилюк. Ты на эмоциях, — отрезал он. — Завтра игра. Пора повзрослеть, мальчик. Спорт — это бизнес, и тебе придется смириться с новыми правилами. И с новым руководством.

Вновь стало тихо. Кэйа поднял голову, повернулся, чувствуя, как у него самого перехватило дыхание от напряжения. Дилюк молчал долго — можно подумать, что он потерял сознание, но когда он заговорил, его тон звучал пугающе спокойно.

— Тогда вам придется смириться с тем, что я больше не играю, — раздалось едва слышно. — Я покидаю клуб.

Кэйа вцепился в подлокотник, чтобы не съехать с дивана. Дилюк что, всерьез решил сжечь мосты? Выбрал свою честь вместо карьеры? Кэйа вновь ощутил, как внутри него расцвело то самое облегчение: если Дилюк не имел цели играть, то он, выходит, свободен?

Стыд за эту мысль снова ударил под дых, но Кэйа не мог отвести взгляд от двери. И он уже собирался свернуться в комок, спрятать лицо, но в коридор вышел Эрох.

Поправив манжеты с золотыми запонками, он столкнулся с Альберихом взглядом. Они оба замерли, и на лице нового председателя расцвела плохо отрепетированная скорбь. Он, подойдя ближе, похлопал Кэйю по плечу — противная, длинная рука, от которой хотелось отшатнуться.

— Дилюк не в себе, — вздохнул Эрох. — Потрясение, потеря отца. Успокой его, мальчик, тебя пропустят. И убеди, что завтра утром он будет готов играть. Ему нужно время, чтобы понять, что бизнес не прощает таких истерик.

Эрох развернулся и ушел, а Кэйа остался приплюснутым к дивану, чувствуя на плече фантомный след. Его будто испачкали. Стало мерзко. Вот бы взять халат и запихнуть Эроху в глотку со словами: «Сам ты мальчик, бизнесмен недоделанный», — и это еще самая мягкая из реплик, которые хотелось бы озвучить.

Коридор опустел. Ещё через время Кэйа поднялся, пошатнулся, но удержался на ногах. Он подошёл к двери. Взялся за ручку. Полицейские действительно не мешали ему, не останавливали. И он, вдохнув и выдохнув максимально глубоко, шагнул в палату.

Внутри душно. Дилюк сидел, сжимая одеяло и смотря в одну точку. Его плечи вздымались, лицо искажено гримасой ярости, смешанной с отчаянием. Он даже не обернулся, когда Кэйа вошел.

Для такого человека, как Дилюк, любые утешения, любая жалость — звучат как болезненный укол по самочувствию. Так что Альберих молча подошел к шкафу, молча достал пальто, испачканное на рукавах кровью Дилюка. Поморщившись, отбросил его и снял собственную куртку. Он помог одеться, действовал осторожно, как тогда, когда собираешь разбитые осколки. Одно неверное движение, одно лишнее слово, — звяк! — и всё рассыпется на куда меньшие кусочки.

Кэйа вывел Дилюка из больницы, заверив врача, что лучше ему будет дома. Старший офицер согласился их подвезти.

Когда они приехали к особняку, полицейская машина осталась во дворе. Небо посерело. Воздух пропитался ароматом лилий, приготовленных для банкета, и этот приторный запах вызывал тошноту. Внутри всё украшено: растяжки, цветы, праздничная гирлянда — её Дилюк сорвал первой, стоило подойти к двери, на которой она висела.

Не раздеваясь, Рагнвиндр поднялся в кабинет отца. Словно одержимый, он перерыл стол, швырял документы, скидывал с полок папки, пока не наткнулся на нужную с пометкой «Назначения».

Он перелистывал страницы до тех пор, пока не нашел нужную. Его лицо побледнело. Затем, издав задушенный звук, он рухнул в кресло и вцепился пальцами в волосы, сжимая их и чуть ли не вырывая с корнем.

— Отец не подписал… — прошептал он дрожащим голосом. — Мое назначение в директора клуба. Он хотел сделать это сегодня.

Кэйа стоял у порога. Он не замечал, как всё это время отстукивал пальцами по собственному бедру. Ему бы сыграть свою роль, поддержать возлюбленного, но внутри всё протестовало. Внутри всё требовало сделать как лучше, по-настоящему лучше, а не как положено.

— Люк, ну… это же хорошо? — голос ослаб. — Ты же сам этого не хотел. Это не твоя мечта.

Дилюк вскинул голову, встречаясь с ним нездорово красными глазами. Брови сдвинуты, на переносице морщины.

— Это дело моего отца! — выплюнул он, едва ли не захлебываясь слюной.

— Но ты — не твой отец, — просипел Кэйа, подходя вплотную и опускаясь на колено возле кресла. — Ты получил шанс выйти из игры, Люк. Прошу, послушай. Хватит. Прекрати сам себя загонять в этот ад.

Дилюк усмехнулся — горько, почти безумно — и отпрянул от него.

— Да что ты вообще говоришь? Ты понимаешь, что ты несешь?

И вот чаша, в которую наплевал сам Крепус, пытаясь отравить Кэйю закулисными играми, лопнула. Хватит. Он больше не мог смотреть, как Дилюк хоронит себя заживо ради этого человека. Ради того, кто никогда его не ценил, как личность. Тем более ради того, кто больше никогда оценит его жертвы.

— Люк, да Эрох прав, — Кэйа схватил его за ладони, заставив перестать дергаться. — Это не спорт, это, черт возьми, бизнес! Бизнес, в котором за деньги покупают победы. Деньги делают «красивую игру», которую ты так любишь. Дилюк, за эти самые деньги твой отец попросил меня слить тебе игру!

Шурх! — шорох листьев за окном. Тишина. Звон натянутых нервов. Дыхание Дилюка сбилось, взгляд сделался стеклянным. Он сморгнул эту пелену, уставился в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, хоть намек на шутку. Но Кэйа смотрел прямо, не моргая.

— Я знаю, ты думал, что ты много тренировался, чтобы меня взяли в Мондштадт, — болтовнёй Кэйа забивал тишину кабинета. — Но я подписал контракт еще осенью. Люк, твой отец попросил меня слить матч и предложил деньги и место в команде. Мне жаль.

Он замолчал, ожидая взрыва, крика, ярости — чего угодно. Но Дилюк просто сидел. Сидел, пытаясь переварить объём предательства от самых близких для него людей. И Кэйа знал, что ему больно, что он разозлится, но так правда будет лучше.

Тут Дилюк разжал пальцы, медленно выскользнул из тепла чужой ладони, и повернулся к окну, за которым тучи стали ещё чернее.

— Значит, — прошептал он без всяких эмоций, — всё, что было между нами после того матча… вся эта магия, все эти свидания… ты тоже считал частью контракта?

Сердце Кэйи пропустило удар, а дыхание перехватило от боли. Этого вопроса он никак не ожидал. И он отшатнулся, словно от удара, но тут же подался вперед, хватая Дилюка за руки.

— Нет, послушай! Меня не просили быть с тобой, контракт касался только игры, — просипел он, чувствуя, как внутри всё обрывается от того, что его слова звучат как оправдания. — Я лишь не отсвечивал на паркете, я играл так, как велели, но мы всё равно выигрывали, и ты получал свою славу, ты был лучшим! Люк, ты же знаешь, что всё, что было между нами после… я по-настоящему тебя люблю!

Дилюк усмехнулся, его глаза помрачнели в цвет неба, в котором прогремел первый гром.

— Ох, и вся команда, должно быть, играла на меня? — процедил он сквозь зубы.

— Дилюк… — попытался вставить Кэйа, но тот даже не дал ему возможности закончить.

— Хочешь сказать, что все мои тренировки, на которых я чуть ли не умирал, оказались напрасными? — Дилюк подался вперёд, его лицо зависло в сантиметре от лица Кэйи, в его глазах — чистое презрение. — Что деньги решали больше, чем все те отработанные часы, всё то, что я вкладывал в игру?!

Кэйа сглотнул. Он слишком хорошо помнил, как Дилюк, не обладая природным преимуществом в росте, часами изматывал себя на паркете, лишь бы сравняться с гигантами лиги.

— Я сейчас тебе не вру, Люк, — голос сорвался на хрип.

— Но врал раньше! — Дилюк вырвался и с силой ударил по столу, что стопки бумаг подпрыгнули, и эхо, казалось, заполнило весь особняк. — Ты знал, как мне тяжело, ты видел, как я изнуряю себя, как я живу этим, вместо того, чтобы сказать мне правду! Ты позволил мне быть посмешищем! Давай, Дилюк, старайся, всё равно за тебя уже заплатили!

Дилюк тяжело дышал, его грудь вздымалась, и рука, которой он только что ударил по столу, крупно сотрясалась. Он смотрел на него как на грязь, которую тот случайно принёс на ботинках в дом.

— Проваливай! — крикнул Дилюк. — И ты, и клуб, и этот чертов город! Играйте в эти игры без меня, раз я такой бесполезный!

Кэйа открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы возразить, чтобы броситься к нему. Он подался вперед, лишь бы дотянуться до Дилюка, вернуть его из этого оцепенения.

— Милый, прошу, услышь меня, — его голос полнился отчаянием. Всё должно было пройти не так. — Ты не бесполезный! Ты не понимаешь, твои усилия, твой талант — они настоящие! Я лишь саппортил, но то, что ты делал на площадке — это был только ты, только твой навык!

Но Дилюк отбился от него. Он с размаху хлестнул Кэйю по руке, и удар оказался настолько сильным, что в суставах что-то неприятно хрустнуло.

— Все кончено! — прогремел Дилюк. — Я сказал, проваливай! Наслаждайся этим клубом, наслаждайся своей карьерой, Альберих! Но не смей, блять, не смей больше приближаться ко мне! Никто из вас!

Кэйа пошатнулся, прижав ушибленную руку к груди. Боль в кисти оказалась острой, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось в его голове после слов Дилюка.

«Не смей приближаться ко мне». «Проваливай». «Всё кончено».

Всё правда кончено?

В глазах налились слёзы. Дилюк сидел напротив и сжимал кулаки, готовый в любой момент нанести еще один удар — на этот раз уже по лицу. В нём больше не осталось ни грамма того тепла, что когда-то согревало их двоих.

И Кэйа, поняв, что сейчас лучше уйти, что лучше не упоминать о том, что Крепус видел их вместе, что он требовал кубок — иначе выгонит его, — опустил голову и выпрямился.

— Как скажешь.

Он развернулся. Он пошёл к выходу. С каждым шагом по коридору особняка он чувствовал, что уходит ко дну. И что отныне Дилюк видел в нём кого угодно, — предателя, врага, лжеца, — но только не убежище.