Пернатая модель и вечер Петербурга

Невский проспект в летний вечер плескался людской суетой, как мутная река. Туристы, уставшие трудяги, праздно шатающиеся зеваки – все они превращали проспект в кишащее подобие болота.

Николай обожал Петербург. Не просто Петербург, а пропитанный вечерним медовым золотом, согревающий душу, когда легкий ветерок ласкает ладони, словно самый нежный в мире кот. Петербург с корабликами, скользящими по темной Неве, запахом корюшки, плывущим с набережных, и мерным цокотом копыт туристических экипажей. Петербург с золотыми куполами, устремленным ввысь шпилем и колокольным звоном Петропавловской крепости. Романов всегда замирал в священном трепете, наблюдая, как преображается город, стоит лишь немного изменить угол зрения, сделать шаг в сторону в тень или, напротив, приблизиться к свету.

Бенкендорф, в отличие от Николая, не испытывал теплых чувств к городу. Вечная сырость, пронизывающий ветер и бесконечные дожди, по утрам – густые, как сметана, туманы, из-за которых город задыхался в мерзких пробках. Толпы туристов в любое время года, назойливые зазывалы в нелепых костюмах и вездесущие мошенники. Вечный шум, гам, скандалы и сплетни.

Идея этой вечерней прогулки по проспекту, конечно же, принадлежала Николаю.

– Чего дома киснуть? Пока тепло, нужно ловить момент!

И вот они шли. Ловили момент. Правда, какой именно момент, Александр так и не понял. Главное, в руке был стаканчик с ароматным американо. Николай то и дело останавливался, завороженный игрой солнечных лучей в барашках волн на воде каналов. Замирал и Александр, любуясь Николаем, отблесками солнца в его непокорных волосах.

Внезапно Николай снова замер, потянулся за телефоном. Все его движения были плавными и осторожными, словно он боялся спугнуть что-то прекрасное. Сдвинув темные очки на переносицу, Бенкендорф проследил за взглядом Романова.

Голубь. Обыкновенный серый голубь, коих в Петербурге больше, чем крыс. Казалось, они соревновались в своем демографическом превосходстве.

– Коль, серьезно? Голубь удостоился чести быть запечатленным самим Николаем Романовым?

– Тише ты! Он так красиво стоит на солнце!

– Да уж… Прямо… Шедевр, – не удержался от сарказма Александр, делая глоток кофе.

– Саш, отойди, ты Адмиралтейство загораживаешь!

– Я еще и кадр порчу…

Николай проигнорировал эту колкость, продолжая фотографировать птицу, пока та не решила, что ей никто не платит. Курлыкнув, голубь взмахнул крыльями и улетел на крышу дома.

– Упорхнула твоя модель. Видимо, фотографии не понравились.

– Какая же ты заноза, Бенкендорф.

Николай, не обращая внимания на подначки, довольно улыбнулся. Фотографии получились отменные. Он предвкушал, как обработает их в любимом редакторе и выложит в Инстаграм. Подписчики оценят его тонкий художественный вкус, умение видеть прекрасное в обыденном.

Они двинулись дальше по проспекту, лавируя между туристами и уворачиваясь от назойливых зазывал. Александр, по-прежнему ворчал, но в его голосе сквозила нежность. Николай знал, что за внешней суровостью скрывается чуткое сердце, способное оценить красоту момента. Просто Александр выражал свои эмоции иначе, более сдержанно.

Они остановились у книжного магазина. Николай всегда любил заходить сюда, чтобы вдохнуть аромат старых книг и полистать новинки. Александр терпеливо ждал его на улице, наблюдая за прохожими. Он не любил книжные магазины, считая их пыльными гробницами ушедших эпох. Но он любил Николая, а потому был готов терпеть его чудачества.

Когда Николай вышел, его глаза сияли вдохновением. В руках он держал потрепанный томик стихов Бродского. 

— Нам сегодня будет что почитать вечером, – сказал он, лукаво взглянув на Александра. Тот лишь закатил глаза, но улыбка коснулась его губ. Вечер переставал быть томным.