Перформанс (ознаком 1.3)
Саша ПеркисСондре поспешно закрыл мастерскую и отправил смс на номер Магне Петерсона: "Зайдите ко мне в мастерскую завтра. Рюпдаль"
Открытие новой экспозиции в Ставангерском Музее Норвежского Искусства начиналось в пять, всего через десять минут. Обещали топовых художников современности, и Рюпдаль, мчась по шоссе через весь город, язвительно вопрошал в своём воображении, кто же эти счастливчики, в число которых его не пригласили.
Ответ на сообщение пришёл, когда он не слишком аккуратно парковался у величественного стеклянного купола на входе в музей. Здание располагалось на берегу озера Мосватнет, окружённого пустырём. Береговая линия раздробилась на отдельные булыжники, поросшие мхом и водорослью, уходящими неровными грядами в буро-зелёную воду.
Оглядев этот живописный пейзаж, Рюпдаль открыл сообщение и прочитал: "Надеюсь, исключительно по делу?" Взгляд скользнул на имя отправителя сверху, и внутренности окатило кипятком. Мейроян.
Он в панике перечитал собственное сообщение, по какой-то нелепой ошибке попавшее не туда из-за его невнимательности. К счастью, никакой лишней информации в смс не было. Сондре бросил телефон на сидение, крепко сжал руль, словно именно он был ответственен за ошибку, а затем откинулся на спинку сидения, шумно выдыхая. На газоне мерцали огоньки подсветки, сам вход в музей, притягивающий последних посетителей, светился тёплым блестящим шаром посреди зелёной поляны, но у Сондре не было сил выйти из машины, вырваться из сумбура мыслей.
Сейчас меньше всего было нужно, чтобы Мейроян узнал о договорённости насчёт Петтерсонов. Однако необходимость скрывать эту постыдную ситуацию была крайне унизительной. Особенно от того, к кому Рюпдаль относился с некоторой брезгливостью, которую европейцы прячут под маской толерантности.
За острым испугом последовало душное чувство стыда, липко перехватившее горло. Он вспомнил, как испытал то же самое за свой первый поцелуй много лет назад.
В тот день саду у дома было привычно тихо. Мягкий ветер почти беззвучно шевелил заросший вереском и можжевельником задний двор. Он с Юсефом, сыном садовника, стоял у окна снаружи, тесно прижавшись щекой к шершавому деревянному наличнику. Юсеф смотрел на него с озорными смешинками в глазах и делал вид, что понимает отрывистые звуки норвежской речи.
- Мы не нанимали ребёнка. Это, разумеется, исключено, - убеждённо говорил отец.
У Юсефа были полные губы с глубокой впадиной над аркой купидона и казавшиеся Сондре огромными чёрными лунами глаза. Слова родителей за окном казались далёкими и несущественными.
- Он уже второй раз присылает сына вместо себя, - задумчиво продолжила тему мама. - Разве Юсеф не ходит в школу?
- И отдавать плату сыну на руки... Нет, с этим пора покончить...
Остаток разговора Сондре не слышал, потому что пальцы Юсефа гладили его по внутренней стороне запястья, рассыпая мурашки удовольствия по всему телу от груди до паха и коленей.
Сондре сам не понял, как приблизился вплотную к Юсефу и прижался губами к влажной ямочке в уголке его рта. От лёгких касаний у обоих перехватило дыхание, превратив естественный процесс в серию надрывных вздохов.
Этот смуглый мальчишка, непохожий ни на кого вокруг, превращал Сондре в сгусток пламени, отчего казалось, что он умирает и только теперь живёт одновременно.
Противоречие пришло позже вместе с грубой шовинистской версией анекдота про проститутку, когда он сказал что-то вроде "я понимаю, если бы Юсеф был просто гей, но он же еврей!"
Вот так в понимании Сондре встроилась негласная система общественных ценностей, делившая общество на классы. Во-первых, были коренные норвежцы с высшим образованием и престижными должностями, уважаемыми семьями и, разумеется, богатые. Затем норвежцы поплоше, из рабочей среды. А последнее место занимали эмигранты или все некоренные жители страны.
Никто об этом не дискутировал, никто не обсуждал это во время планерок преподавателей, однако отношение всегда читалось между строк, во взглядах и недомолвках.
С годами Сондре понял, что проще принять эту систему ценностей, чтобы отвоевать хоть немного принятия для своего гомосексуального образа жизни. А затем он и сам начал чувствовать парадоксальное отторжение к тому сорту людей, которые его влекли больше всего.
Дживан Мейроян появился в из коллективе с апломбом среди родителей и попечителей. Эмигрант, открытый гей, талантливый современный художник. Сондре был сбит с толку тем коктейлем противоречивых импульсов, которые вызывал этот человек.
Даже не осмыслив их как следует, Сондре начал флиртовать с Диваном, отпуская очень двусмысленные шутки, на которые тот очень прямо и жестко ответил, что стереотип о восточных мужчинах как продажных шлюхах абсолютно не верен.
- Я приехал сюда получить положение за свой талант, а не за то, что сплю с талантливыми людьми.
Так он сказал тогда и оставил Сондре переваривать эту отповедь. Невысокий сухопарый обаятельный и независимый мужчина с глазами, как тёмные бездны.
Именно тогда для Сондре Рюпдаля всё встало на свои места. Запущенный в юношестве механизм от стыда за сексуальное влечение переходить к националистской ярости.
Он опоздал на открытие выставки. Вступительные речи были уже закончены, когда он наконец вошёл в галерею. Бродя по залам, Сондре обнаружил себя именно там, где висели картины Мейрояна. Он смотрел на белые холсты с несколькими яркими мазками краски и был готов разразиться гомерическим смехом от того, что выдавал за искусство этот выскочка.
Если бы не тихая аскетическая сосредоточенность посетителей, которые брали предложенные художником холсты со случайными черновыми линиями и раскрашивали их жирными мазками краски, стоявшей тут же в строительных ванночках.
От возмущения Сондре выпучил глаза и медленно надменно прошёл дальше.
"У меня к вам нет личных вопросов" - отправил он Мейрояну, надеясь, что больше они не пересекутся.
Итак, 1я встреча Рюпдаля и Магне состоится:
Развилка 3.1 В картинной галерее