Переосмысление опыта (2)
(Продолжение. Начало здесь)
Что такое ограничение потребления на примере? Безусловно, в первую очередь возникает тема талонов, с которыми мы столкнулись в конце СССР, но это экстремальный вид распределения, когда начала распадаться сама система планирования в силу того, что она перестала вытягивать на базе архаичных технологий и практик обеспечения потребностей серьезно усложнившегося потребительского рынка. Системный пример проектного ограничения выглядит иначе.
В СССР, как известно, было весьма небогато с личным автотранспортом. Да и стоил он, мягко говоря, неадекватно высоко по отношению к доходам населения. При этом в возможностях кратного увеличения производства автомобилей сомневаться не приходится сегодня и не приходилось тогда. Страна, вытянувшая производство 100 тысяч танков за четыре года войны, а помимо них и значительный набор многих прочих вооружений, в мирное время обладала достаточным потенциалом, чтобы выпускать и миллион, и три, и пять миллионов легковых автомобилей. В чистом поле был построен «Камаз», который за шесть лет начал выдавать массовую продукцию, причем на уникальном оборудовании, часть из которого была импортной, но немалая доля — собственной. Мог ли Союз вытянуть строительство трех-пяти новых автомобильных заводов? Конечно. Каждую пятилетку в строй вводилось до 2 тысяч крупных производств по стране. Не трубы в Китай, а именно производств. И не галош, как в бредовом сне кому-то привиделось.
Проблема была в другом. Автомобиль ездит по дорогам. Он потребляет топливо. Его нужно обслуживать. Утилизировать. Поэтому планирование роста автомобилизации страны носило сквозной характер и синхронизировало сразу весь комплекс задач. Проще говоря: рост производства автомобилей был ограничен продвижением решения всех остальных задач инфраструктурного обеспечения.
Что происходит, когда синхронизация нарушается, мы увидели в начале 90. В страну хлынул поток иномарок, и только потом началось строительство сопутствующей инфраструктуры, причем имеющаяся изнашивалась сверх всяких нормативов, а значит — помимо ускоренного строительства новых дорог нужно было в спешном порядке хоть как-то содержать в рабочем состоянии уже имеющиеся. Здесь даже за вычетом воровства задача крайне непростая, а с ним — так вообще неподъемная. Кстати, за тридцать лет соответствия инфраструктуры имеющемуся автопарку достичь так и не удалось, чему живой пример — постоянные дикие, но уже совершенно привычные пробки в любом городе. При том, что это как раз совершенно ненормально, и при планомерном решении всех задач одновременно, думаю, что такое явление нас бы вообще не посетило.
Кстати, пример в примере. Набережные Челны — город, который строился по проекту 60 годов известным архитектором-урбанистом Рубаненко. Дорожная сеть города является во многом уникальной даже сейчас. Рубаненко с колоссальным запасом решил задачу организации дорожного движения без пробок настолько успешно, что даже сегодня, при превышении нормативной заложенной нагрузки на дорогу примерно в три раза, пробки в Набережных Челнах — явление несистемное, хотя есть ряд участков, которые требуют реконструкции применительно к сегодняшим реалиям.
В общем, ограничение производства легковых автомобилей в СССР было вызвано не немощью экономики, а необходимостью создать условия для роста автомобилизации населения без временных и ресурсных потерь, которые сегодня съедают несколько процентов ВВП просто самим фактом своего существования. Будь сегодня приведено к балансу количество автомобилей и соответствующая ему транспортная инфраструктура, мы бы имели ежегодный дополнительный рост экономики в 2-3, а возможно, и более процентов дополнительно. Причем это ресурс, который не нужно создавать — он съедается сегодня как раз избыточным и несоответствующим инфраструктурным возможностям потреблением.
Кстати, о талонах. Несмотря на свой экстремальный характер, талонная система позволяла достаточно устойчиво поддерживать потребительский рынок на уровне достаточного потребления. То есть — не требовала избыточного производства продукции, которая уходила, что называется, «с колес». А значит — отпадала необходимость в избыточной инфраструктуре хранения и складирования, скоропортящаяся продукция продавалась до истечения сроков годности. Из чего следовал несколько парадоксальный вывод — в такой системе не требуется фальсифицировать продукты, добавлять в них крайне неполезные для здоровья добавки, обеспечивающие дополнительную сохранность при длительном хранении. Чем безудержнее потребление, тем выше необходимость в производстве суррогатов, пищевых дополнений. Поэтому качество советских продуктов, действительно, было на высоком уровне, и не только потому, что за этим бдили контрольные органы. Просто не было экономических причин для производства дерьма. Они появились в эпоху товарного изобилия. Так что здесь есть свои нюансы, о которых следует не забывать, рассказывая про галоши.
При этом я не собираюсь уверять в том, что раньше трава была зеленее, девки толще, а мед слаще. Реализация грамотных, в общем-то принципов была почти всегда не на уровне, что, безусловно, объясняется издержками командно-административного принципа управления. Собственно, косыгинские реформы начала 70 и были призваны разрешить эту проблему, оставив за командной системой функцию стратегического планирования и контрольного управления. Реформированная экономика должна была перейти от иерархических структур подчиненности к сетецентрическим. Но это выводило из зоны прямого контроля партийных комитетов огромный ресурс, чего парткомы всех уровней допустить не могли, и в итоге похоронили реформы. Кстати, Сталин и здесь был достаточно прозорлив, попытавшись на 19 съезде устранить партию от прямого управления, и тоже не преуспел, так как партия, прекрасно понимая, что ее фактически отодвигают от власти, попросту убила своего несостоявшегося могильщика.
В общем, на эту тему можно говорить долго и приводить массу разных примеров, смысл все равно, думаю, уже примерно понятен. Ограничение потребления в разумных пределах позволяет экономить колоссальный ресурс, который может быть использован в целях развития и, в конечном итоге, позволит увеличивать, хотя и в относительно приемлемых пределах, то же самое потребление — либо количественно, либо качественно.
Думаю, что на этом месте можно сразу обозначить самое проблемное место всей этой конструкции — а кто будет определять разумность и достаточность? В СССР этим как раз и занималась партия, но проблема была не в ней. Проблема заключается в том, что чем сложнее устроено общество, тем более сложным становится необходимый и достаточный уровень потребления, который можно назвать разумным. Здесь начинается во многом иррациональное пространство так называемой «социальной справедливости», которую крайне сложно (если вообще возможно) стандартизировать.
Думаю, что нет никаких сомнений в том, что уровень разумной достаточности для рабочего, инженера, профессора и руководителя предприятия отличается. И не потому, что один достойнее другого. А исходя из профессионального функционала. Скажем, профессору требуется отдельная комната для организации рабочего места — кабинет, библиотека. Инженер тоже нуждается в отдельном месте, где он сможет реализовывать свои творческие интересы. Собственно, и рабочий — это тоже творческая профессия, просто иначе устроенная. И так далее. Как втиснуть принципы разумной достаточности в создание нормальных условий для этих людей? Кто будет определять эту разумность и как?
В мире Полдня Стругацких или Великого Кольца Ефремова эта проблема решается изящно и просто — через самостоятельное принятие человеком решения — мне этого достаточно. Нормальный человек скажет: мне не нужен дом с жилой площадью в пару гектар, так как просто не нужен. Я не Сечин и не Миллер, чтобы строить себе дома за пять-семь миллиардов. Да и зачем? Человек Полдня вообще не привязан к конкретной точке, он живет и переезжает с места на место в зависимости от того, чем он занят сейчас. Ему не нужен роскошный автомобиль с наворотами, ему нужен транспорт, чтобы переместиться из точки А в точку Б. Иначе говоря — принципиально эта проблема разумной достаточности может быть решена только самим человеком.
Однако мы живем не в мире Полдня, а потому проблема остается. И ее решение через ту или иную систему создания стратификационных признаков все равно всегда будет проблемной, это всегда будет задача принуждения, заданного сверху.
Собственно, это и есть ключевая проблема минимизации уровня потребления до разумной, и разрешить ее справедливо в рамках любой системы принуждения невозможно, так как отсутствует критерий справедливости. Но иного пути нет — только воспитание человека, равнодушного к сверхпотреблению.
Возвращаясь к идеям «новой нормальности». Шваб и его команда уловили главное: возможность ухода от критической и неразрешимой проблемы капитализма лежит в ограничении потребления. В такой системе возникает избыточный ресурс, как замена кредиту, а значит — экономика продолжает работать и расти, но не за счет накопления долга, а за счет разумного использования собственного ресурса.
Уход от процентной ставки и прекращение кредитной экономики как таковой в новой нормальности становится ключевой особенностью, завершающей историю капитализма. Однако Шваб и Ко делают это не из любви к социализму, а из твердого понимания невозможности дальнейшей эксплуатации капитализма.
В новой нормальности переход к отказу от сверхпотребления (то есть, потребления сверх необходимого и достаточного) предлагается осуществить через цифровые деньги. Суть их очень проста: человек не может израсходовать больше, чем ему разрешено — как по количеству, так и по ассортименту. Разрешать же (либо запрещать) ему будут алгоритмы искусственного интеллекта, лишенные человеческих слабостей — жалости, коррупционного потенциала, личной приязни или наоборот — неприязни. Шваб полагает, что это будет самым справедливым механизмом стратификации. С одной стороны, человек сохраняет за собой свободу воли выполнять или не выполнять требования алгоритмов, с другой — находясь в системе, он не может из нее выйти и получать что-то сверх допустимого системой.
Понятна критическая проблема этой системы — она заключается в техническом задании при написании алгоритмов. Кто-то должен будет создать критерии, по которым человек получает или лишается тех или иных возможностей в системе. Однако в любом случае в рамках этой системы принуждение достигается на рефлекторном уровне. Человек ограничивает свои потребности не в силу осознанного выбора, а в силу страха наказания. Как цирковой медведь, которого условный Запашный мордует и избивает до выработки нужного рефлекса, и медведь на потеху публике ездит на велосипеде не потому, что ему нравится, а потому что его будут избивать, если он не будет ездить.
Однако здесь же есть и оптимистичное следствие. Система Шваба основана на насилии и принуждении к рефлекторным реакциям. Альтернативы ей сегодня нет. Однако она может появиться, если кто-то предложит, разработает и внедрит систему отказа от сверхпотребления, основанную на осознанном добровольном выборе.
До тех пор, пока не будет создана подобная альтернатива, мы будем выбирать одну из разных систем террора и принуждения, рефлекторной поведенческой стратегии, исключающей самостоятельный добровольный принцип. И новая нормальность, и китайский социальный кредит — это системы насилия, террора и принуждения. И никак иначе.
И тем не менее, пространство решений не сводится только к этому выбору. Оно шире. Но на другом полюсе сегодня — зияющая пустота, нет никого. А значит — рано или поздно, но это место кто-то попытается занять.
Нюанс в том, что выбор все равно придется делать. Капитализм, основанный на кредите, обречен. Он прожил достаточно некороткую и очень яркую жизнь, но его время ушло. Сегодня это полумертвый зомби. Собственно, поэтому и возникла жесточайшая необходимость уже не в трансформации и перестройке капитализма, а в его замене. Вопрос лишь — во что именно. И предлагаемая новая нормальность в любой из двух представленных версий выглядит крайне непривлекательно с любой точки зрения.