Перемещенная память (1): 6 книг о трудном миграционном наследии на Кольском полуострове

Исследования сотрудников Центра гуманитарных проблем Баренц региона Кольского научного центра Российской Академии наук несправедливо малоизвестны широкому читателю, так как выходили малым тиражом или воспринимаются релевантными только в контексте регионального краеведения. Они представляют огромный интерес с позиции Migration Theory, Migration Studies, изучения миграционного наследия, а также модельности и тиражимуемости методологии, приложимой для анализа сходных контекстов.
В основном, это литература по теме моего исследования в резиденции: она посвящена анализу перемещенной идентичности и перемещенной памяти в ситуации вынужденных и насильственных переселений, трудовой миграции; стратегиям адаптации, социализации и инкультурации в миграционном контексте; переживанию утраты дома. Под «перемещенной памятью» мы будем подразумевать память перемещенной группы, которая включает в себя как воспоминания до момента миграции, так и память о процессах переселения.
Здесь вы встретите публикации о саами, кольских финнах, спецпереселенцах, а также о трудовых мигрантах и беженцах из Центральной Азии, Южного и Северного Кавказа. Материал снабжен ссылками в случае, если исследования лежат в открытом доступе.

СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

Голубая моя кофта на снегу разостлана,
Я молоденька девчонка в Апатиты сослана.
В Апатитах жить не дома, на печи не полежишь,
Молочка не похлебаешь и домой не убежишь»
[ГОКУ ГАМО. Ф. П-112. Оп. 1. Д. 59. Л. 39]

Мастер Абрамов, в свое время работавший в Зимнем дворце, на поселении создал из ценных пород дерева письменный стол для управляющего треста «Апатит» В. И. Кондрикова. Позже этот стол перевезли из Кировска в Мончегорск, и он много лет служил сменявшим друг друга директорам «Североникеля».

Комплекс меморатов спецпереселенцев Кольского полуострова настолько значителен, что может вызвать у исследователя чувство растерянности. Не всегда очевидно, как подступиться к столь обширному и сложному материалу. Одна из лучших, на мой взгляд, попыток справиться с этой задачей принадлежит Ирине Алексеевне Разумовой — старшему научному сотруднику Центра гуманитарных проблем Кольского научного центра Российской Академии наук. Мы поговорим о том, что формирует общность опыта спецпереселенцев.

Публикация: Разумова И.А. Спецпереселенцы на Кольском полуострове: социально-культурная идентификация // Население Кольского полуострова между двумя мировыми войнами: взгляд историков и антропологов / под общ. ред. О. В. Змеевой. – М.: Наука, 2022. С. 240-325.

Большинство печатных материалов, в которых зафиксированы мемораты спецпереселенцев, относятся к малодоступным даже в пределах области, поскольку они малотиражны и созданы силами авторов за счет спонсоров и региональных организаций «Мемориал». Исследовательница проанализировала свыше 100 меморатов, изданных активистами этого общества. Анализ воспоминаний осложняется тем, что не всегда можно четко определить тип авторства, наличие и характер литературной обработки. Фиксация части воспоминаний выполнена собственноручно, в других случаях они записаны интервьюерами. Анализ ряда текстов позволяет предположить, что существовал опросник, который задавал структуру изложения. При обращении к содержанию воспоминаний необходимо было учитывать вероятность различных форм сотрудничества с профессионалами, а также то, что мемуаристы представляют разные поколения.

Личные и семейные истории спецпереселенцев имеют много общего и типичного. Процессы спецпереселений включают приобретение их участниками нового, трагического жизненного опыта, адаптацию к экстремальным условиям, динамику самоопределения.

Рубежным моментом истории семьи становится выселение и связанные с ним отъем имущества, его уничтожение, передача другим лицам или разорение. При этом восприятие и осознание себя мучениками, жертвами репрессий начинались не столько с лишения имущества, сколько с началом пути и транспортом. Образом крайней формы обезличивания, дегуманизации, лишения достоинства и символом завершения прошлой жизни стал «телячий вагон».

В рассказах жизни в Хибиногорске нет упоминаний о голоде и массовых голодных смертях — устойчивом атрибуте спецпереселений в Архангельскую область, на Урал и Дальний Восток. Многие мемуаристы особенно выделяют практики заботы и групповой сплоченности: «Жили мы в палатках, бараках без удобства. Но как жили! Как одна семья! Пусть мы все были не совсем сытые, не совсем обутые и плохо одетые. Вечерами родители выходили на улицу и пели, плясали, шутили и смеялись. Люди жили дружно, выручали друг друга».

Многие отмечали отсутствие воровства и пьянства. Семьи включались в сеть социальной поддержки в пределах локального сообщества. Судя по воспоминаниям, попытки спецпереселенцев найти помощь у местных жителей чаще всего заканчивались неудачно. Тем с большей благодарностью они вспоминают людей, которые, невзирая на ситуацию, руководствовались состраданием. Подобная помощь со стороны местных жителей угрожала их безопасности. Мемуаристка рассказывает о поисках еды для умирающей матери: «Мы с сестрой до сих пор помним этих трех женщин, которые, рискуя собой, дали сестре для матери эти продукты [гусиное яйцо, кусочек пирога и три картофелины]». Наибольшую отзывчивость проявляло местное этническое население (карелы и финны), делившиеся системой индигенных знаний: «Только одна женщина-карелка встретила на крыльце, провела в дом, обогрела, накормила калитками, а ее муж дал корзинку с рыбой». «Очень благодарны мы, спецпереселенцы из южных мест, финнам и карелам, которые были или такие же, как мы, или жили рядом с нами. Они очень многому нас научили: прясть шерсть, вязать, так как у них были овцы, и они знали в этом толк. Научили, что делать с грибами и северными ягодами, как все сохранить без сахара. Научились вязать сети из простых ниток и варом протирать».

С 1940-1941 гг. начались волны депортаций по этническому принципу, и крестьянская ссылка перестала доминировать в составе карательного института. Возросла роль этнического фактора в выстраивании отношений между пострадавшими категориями населения. Сходство судеб и социально-правового статуса формировало сочувственное отношение к «инонационалам» и практики взаимной поддержки.

В Хибиногорске в экстремально сжатые сроки создавалась городская инфраструктура, включая учебные заведения и театры. Бывшие крестьяне, не переставая быть невольниками, превращались в горожан и обретали идентичность «первостроителей города». Происходил раскол поколений. Пока родители мечтали о возвращении, дети получали образование («Хорошо, что родителей сослали, а то бы крутить нам хвосты быкам всю жизнь»). Динамика изменения бытовых условий ярко прослеживается на примере смены жилья: шалман (палатка, землянка) — щитовой барак — комната в каменном доме — отдельная квартира.

Различным жизнеописаниям свойственны идеи «недожития»: «искалеченная жизнь», «ограбленная жизнь». Факт реабилитации воспринимается переселенцами в качестве пусть неэквивалентной, мизерной в материальном измерении, но компенсацией за «грабеж» в буквальном и метафорическом смысле. Кроме восстановления в правах и реабилитации, обретение «полноты» было связано с признанием заслуг (в форме наград и других знаков уважения), возвращением на родину или посещением ее.

Распространенная практика в среде спецпереселенцев — протестные действия и формы сопротивления: бегство, самоубийство («Из дома всех выселили в баню. Отец хотел ее затопить, закрыть вьюшку, двери и умертвить всех угарным газом»), разбазаривание своего имущества, «самораскулачивание», тайный выезд из деревень, распродажа скота, разделы хозяйств, создание фиктивных колхозов из родственников, саботаж работы, создание повстанческих групп, браки с бедняками, смена фамилии, разделение семьи и развод (как форма заботы о детях и стратегия их спасения). Мама одной из мемуаристок, чтобы не быть высланной с детьми, развелась с отцом через газету «Коммунар» и отказалась от кулацкой семьи мужа. Через несколько лет отец тайно приехал за семьей и увез ее в Мончегорск.

Жизнь спецпереселенцев оказалась лучше, чем оставшихся в деревнях родственников: их положение не сопоставимо с тем, что было в колхозной деревне 1930-х гг. Различия в уровне жизни побуждали семьи к воссоединению. При этом вольные переезжали к высланным. Посылки также отправлялись не «с воли», а в обратном направлении. Возвращение на родину часто становилось актом самоутверждения: «Прошел отец по деревне не спеша, может быть, гордо, да вот не выдержал, когда подошел к своему дому, заплакал. К счастью, поселились там хорошие люди, встретили отца с пониманием, разрешили пожить, обогрели. “В деревне хозяйство разрушено, живут бедно”, — говорил отец по приезде... Но приехал отец просветленным: он побывал на родине».

Типичной стратегией стало семейное молчание: оно связано с потребностями не травмировать ребенка и не подвергать семью новой опасности. Не смотря на зафиксированные случаи разрыва связей детей с родителями в моменты узнавания правды, в большинстве ситуаций у детей возникало усиление идентификации и сопричастности с семьей, что согласуется с теорией «семейного стресса» (Family Stress Theory). Это проявляется в подчеркнутом почитании родителей, обиде за них, жалости и благодарности за воспитание жизнестойкости, культивировании семейной памяти. В случае спецпереселений семья больше, чем при других видах репрессий, была коллективным объектом насилия. В иерархии идентичностей идентификация с семьей — первоочередная: в ситуации, когда человек предан властью, соседями, односельчанами, друзьями, доверие сохраняется только внутри родственной группы. Групповая сплоченность спецпереселенцев проявлялась и в том, что не смотря на существование заключенных исправительно-трудовых лагерей, трудмобилизованных комсомольцев, вольнонаемных рабочих, большая часть браков заключалась между членами семей спецпереселенцев.

Реабилитационный процесс и связанная с ним деятельность правозащитных организаций в перестроечное время активизировали групповую сплоченность спецпереселенцев как солидарной общности. Эта общность базируется на памяти: она «мемориальная» (сохраняемая как память), «коммеморативная» (существующая в совместных действиях по поддержанию памяти). Если учитывать роль семейного фактора, ее можно считать и «наследственной».

Рационализация коллективной жертвы требует ответа на вопрос «Для чего?». В этом смысле спецпереселенцы — частный случай, мало отличающийся от остального советского народа, который постоянно приносится в жертву ради некой высшей цели. В многочисленных нарративах спецпереселенцев Кольского полуострова жертва, принесенная ими — «строительная»: «Строился он [Хибиногорск] на костях “лишенцев”»; «строители новой жизни на Кольском севере»; «строились эти дома большей частью нами, переселенцами»; «город Хибиногорск — это монументальный памятник труженикам-крестьянам... Главная рабочая сила в этой стройке была именно их». Знание о том, что первой «рабской» силой на строительстве были заключенные, не помешало спецпереселенцам осознавать себя «первостроителями». Качество и результативность своего труда спецпереселенцы оценивали очень высоко, чему есть рациональное основание в таком уровне мотивации, которого не было ни у заключенных, ни у вольных.

Мысль о том, что труд не был напрасным, позволила многим людям, пережившим репрессии, найти утешение и хоть как-то компенсировать пережитые унижения. Вольные, позднее прибывшие на строительство, приехали, как утверждают спецпереселенцы, «на все готовое». Ряд авторов отмечают опасность подобного жертвенного нарратива, потому что он является оправданием подневольного труда и действий власти. Как бы то ни было, идентичность переселенца постепенно трансформируется в идентичности «мы-строители города», «мы-хибиногорцы», «мы-северяне», «покорители Севера», «мы-ударники труда». Подобная трансформация идентичности позволяла преодолеть социальную стигматизацию, а также сбалансировать социальное самочувствие и вернуть себе утраченное достоинство.

Представители семей переселенцев по-прежнему продолжают рассчитывать на масштабные мемориальные проекты, а также на узаконенные компенсации — не только в знак покаяния государства, но и во исполнение «закона» и «справедливости». С точки зрения государства ни экономической, ни идеологической необходимости в этом на сегодняшний день нет. Представляется, что для российского общества очень важно услышать все голоса прошлого и двигаться по пути общей, инклюзивной, памяти, в которой равнозначно представлены памяти отдельных сообществ.

Другие материалы:
Змеева О. В., Разумова И. А. СпецпереселенцыХибиногорска: Динамика идентичностей // Учен. зап. Петрозаводскогогос. ун-та. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2017. № 7 (168). С. 7–14.

Разумова И. А. Создание и реконструкция общности: Случай спецпереселенцев // Учен. зап. Петрозаводского гос. ун-та. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2019. № 8 (185). С. 102–110.

Разумова И. А. Идентификация общности «спецпереселенцы» сквозь призму мемуарных текстов // Труды Кольского научного центра РАН. Гуманитарные исследования. Апатиты: Изд-во КНЦ РАН, 2017. Т. 10. 2019. № 2 (16).

РОССИЙСКИЕ ФИННЫ

«Вскоре началась Отечественная война. И нас опять выгоняют эвакуироваться. Погрузили нас на баржу и плыли мы, плыли. Очень долго мы плыли. Какой-то буксирчик нас тащил. И приплыли мы в Архангельск. Когда в Архангельске вышли, было темно. И вот так стояли штабелями высоко от земли, я не знала, что это было, и спросила у папы: “Что это такое?” Он говорит: “Это там умершие” [гробы штабелями]. А когда мы плыли, эта баржа была настолько глубокая, по-моему, два яруса людей. И в самом низу были самые немощные. Там умирали эти люди за ночь, потому что никто никому не помогал. Чтобы что-то нам давали, я не помню. У кого что было, то и ели. У нас была картошка. А внутреннюю часть баржи как-то подтапливали для тепла. Мы эту картошку разрезали и на эту железку. И она пеклась. Как только темнота начиналась, нас загоняли в трюм...
По дороге в Архангельскую область оба деда умерли от голода. От голода наши деды бежали из Финляндии и все-таки от голода умерли здесь, в России» (Информант 25).

«Папа хотел показать маме, где они жили. Дома целы, недостроенный дом достроили, но там живут чужие люди. Пришел папа в сельсовет, сказал: я такой-то, вот у нас тогда-то всё отобрали и тому подобное. А ему девица в сельсовете говорит: “Мало вам тогда сделали”, ну или что-то в таком духе: “Уезжайте отсюда, пока вас не привлекли за антисоветскую агитацию”. Еще раз мой папа получил по носу» (Информант 11).

Работы Елены Владиславовны Бусыревой, старшего научного сотрудника Центра гуманитарных проблем Кольского научного центра Российской Академии наук посвящены трудному наследию четырех групп кольских финнов: ингерманландцев; выходцев из северных районов Финляндии; выходцев из южных районов Финляндии; потомков американских финнов, привлекавшихся в качестве иностранной рабочей силы для работы в экономике Карело-Финской трудовой коммуны. В настоящее время представители всех групп объединяются термином «российские финны». Официальное понятие «российские финны» утвердилось с принятием 29 июня 1993 г. Верховным советом Российской Федерации Постановления «О реабилитации российских финнов».

Публикация: Бусырева Е.В. Судьбы финнов Мурманского региона: семейная история и культура. Апатиты, 2019.

Книга затрагивает темы освоения Западного Мурмана финскими колонистами; переселения на Кольский Север раскулаченных ингерманландцев в период промышленного освоения Хибин; репрессии второй половины 1930-х гг.; и депортацию по национальному признаку в 1940 г. В настоящее время в Мурманской области проживают члены и потомки финских семей.

Дополнительную ценность публикации придает последовательное описание методологии работы с меморатами.

В начале XX века углубленным изучением финского населения края с этнографической точки зрения никто не занимался. Начиная с середины 1930-х и до конца 1960-х гг. исследования финского населения Мурманской области не проводились. Самыми трагическими для финнов стали 1930–1940-е гг. Многие из них были репрессированы и осуждены за шпионаж и контрреволюционные преступления, оставшиеся высланы за пределы региона.

Значительное место в исследовании занимают глубинные интервью, семейные архивы и эго-документы. Большая часть материала была получена в ходе интервьюирования финского населения и потомков финских семей. Основной корпус устных источников состоит из 36 транскрибированных интервью.

Ценность представляет описание методологии, методов установления доверия и этика исследования. Первый контакт с информантом уже создает известное напряжение, поскольку мы не только претендуем на личное время человека, но обращаем его к воспоминаниям, которые эмоционально переживаются и нередко болезненны, а информанты при этом большей частью не молоды. Не всегда можно сразу убедить информанта, что именно он нужен как носитель исторических знаний. Приходится использовать разные способы, чтобы установились доверительные отношения. При поиске информантов в основном использовался метод «снежного кома», когда на потенциального информанта указывали его знакомые. Протекция вызывала доверие.

Важным стал и принцип безопасности респондентов. Исследователю приходится предвидеть последствия от возможного использования полученной информации другими людьми и инстанциями, когда она будет опубликована. Бусырева прибегала к зашифровке имен: анонимность ограничит вероятность нанесения ущерба информанту со стороны тех, чье знакомство с опубликованными сведениями нежелательно. В случаях, когда информант попросил, чтобы документы из его семейного архива не публиковались, это требование было безоговорочно выполнено. В других случаях испрашивалось разрешение. То же касается цитируемых текстов, если рассказчик оговаривал условия. Информанты заранее знали цели исследования (они были понятны и по вопросам, которые задавались во время интервьюирования). Как правило, интервьюер уточняла, что она не журналист (отношение к этой категории задающих вопросы большей частью негативное) и что фамилии информантов нигде не публикуются (хотя большинство из них и не ставили такого условия).

От информантов никогда не скрывалось использование диктофона или фотоаппарата. Если собеседник не давал согласия на фиксацию рассказа (сталкиваться с такой проблемой приходилось в единичных случаях), то содержание беседы записывалось в тот же день по памяти. Все, что рассказано без диктофона, «по секрету», сохраняется в памяти исследователя, но используется эта личная информация только в качестве дополнительной и фоновой, без цитирования. Даже из прагматических соображений нельзя подрывать доверие информанта, так как часто приходится обращаться к нему повторно. По мнению автора, человеческие отношения, которые завязываются с информантами в процессе работы, нельзя игнорировать после ее завершения, тем более что в нашем случае мы живем и работаем в одних и тех же небольших городах. Даже если речь идет о масштабе области, это мало что меняет — связи достаточно тесные.

Важным в исследовании становится фокус на стратегиях выживания финнов в экстремальных условиях: межэтнических браках, смене имен и фамилий, документов (бумажно-бюрократической «ассимиляции»). У матери информанта 2 до замужества в документах финская фамилия была переделана на русскую (мать пояснила, что «её заставили так написать»). Старшей сестре «паспортистка предложила указать национальность в паспорте “русская”». Информант 8 не возражала, когда ее фамилию произносили на «украинский лад», т. е. делали ударение не на первом слоге, как принято в финских фамилиях, а на последнем (Х…кó). Примером вынужденной этнической идентификации может служить случай информанта 13: «Нас у родителей пятеро детей. И все записаны были в паспорте на разных национальностях: кто русский, кто финн, а я украинка. Когда паспортистка у меня спросила про национальность, я ответила, что я русская. Она на меня такой взгляд кинула! “Какая ты русская, ты украинка!”. Хотя папа у меня русский из Ставрополья».

Еще одной стратегий стало «семейное забвение»: на знания об истории семьи значительный период времени накладывалось табу. У некоторых информантов старшего поколения боязнь сохранилась по сей день. Особенно это касается семей, непосредственно подвергшихся репрессиям.

«Дедушка со своими родственниками никогда не общался и про свою семью никогда не рассказывал. Он всегда скрывал, что он финн. Когда кто-нибудь из родственников начинал дедушку расспрашивать, то он злился, говорил: “Не ваше дело”. И бабушке запрещал рассказывать. Боялся, наверное» (Информант 16).

«Мама не любила говорить на эти темы. Сами знаете, какое отношение было. Если мама в последние годы и пыталась что-нибудь рассказывать, то сразу начинала плакать, так тяжело ей было всё это вспоминать» (Информант 13).

«Те, у кого была финская национальность, старались тогда это не афишировать. Всех записывали или карелы, или русские» (Информант 35).

«У меня национальность в паспорте — саами, даже в семидесятых годах, видимо, был у мамы страх за будущее, помню, что уговаривали, чтобы я была саами» (Информант 34).

Книга представляет большой интерес еще и потому, что в ней представлен корпус личных вещей (семейных реликвий), семейных фотографий и документов респондентов, представляющих музейную ценность.

Другие материалы:

Бусырева Е.В. Судьбы раскулаченных ингерманландских семей (на примере Мурманской области) // Труды Кольского научного центра РАН. 2015. № 7 (33). С. 143-157.

Бусырева Е.В. Судьбы семей финских колонистов Мурманской области // Труды Кольского научного центра РАН. 2015. № 1 (27). С. 59-75.

Бусырева Е.В. Национальная материальная культура в жизни финских переселенцев Кольского полуострова // Труды Кольского научного центра РАН. 2014. № 2 (21). С. 77-88.

Бусырева Е.В. Миграционные траектории современных кольских семей с финскими корнями // Труды Кольского научного центра РАН. 2011. № 3 (6). С. 19-29.

Бусырева Е.В. История и память современных кольских семей с финской родословной // Труды Кольского научного центра РАН. 2010. № 2 (2). С. 79-93.

Бусырева Е.В. История семей с финскими корнями в контексте этносоциальных процессов (на примере Мурманской области) // Вестник Удмуртского университета. Серия История и филология. 2016. Т. 26. № 1. С. 68-75.