Перемена

— Твоим кислым ебальником можно пугать собак, — констатирует Илья, когда за ними закрывается дверь ресторанного туалета. 

Саша чувствует себя школьником, который шкерится от математички на перемене — нет бы как нормальные люди выйти на улицу и не дымить (простите, парить) в помещении. У Ильи драма в трех актах: и холодно там, и лень, и шубу он в гардероб сдал, и номерок (конечно) у Дани, потому что Илья «проебет после первого пива», и вообще в туалете круче. А Саше курить хочется — он вообще не курит, но сейчас хочется до тремора в руках. А курево у Ильи. А кто платит, тот и музыку заказывает.

Так и стоят: Илья опирается на раковину и блестящим пиджаком отбрасывает на стены цветные точки, Саша — старается не замечать своего отражения. Кабинки пусты, никто еще не выпил достаточно, и стоять с Ильей один на один ужасно странно. Новогоднее чудо в самый корпоратив — что-то общее между ними, пусть это и Илюхина дуделка-одноразка, потому что Саша принципиально не покупает, а стреляет. Так лучше получается убедить себя, что не куришь.

Саша демонстративно вытирает пластиковый наконечник рукавом.

— А ты-то прям весь светишься, — отвечает. И не врет же, и это самое обидное.

У Ильи электронка — такая приторная жвачковость, что хочется посчитать калории в паре. Физиономия с недавних пор такая же. Раньше казалось, что Ильи, искренне довольного жизнью и не пытающегося никого довести, не бывает, а теперь — недели две, может, — ходит весь свежий, будто не с похмелья, лыбится, роняет свое «Данечка» в телефонных разговорах. Кажется, даже стал появляться в глаженых шмотках, иногда в водолазках, болтающихся вокруг шеи и бессильно висящих на плечах. Даня в них похож на претенциозного студента питерского художественного училища, Илья — откровенно на деда. Но абсолютно никого это не волнует.

— Утренний секс очищает и укрепляет организм, — смеется Илья не в своей манере, беззлобно, светло. Ему ужасно не идет. — Тебе тоже советую, может, подобреешь. Что у вас с Толей, кстати?

И Саша, из-за этого самого Толи и начавший курить все плотнее и чаще, давится:

— Что, прости?

— Да мне-то хоть не пизди. После хехлавина оба ходите как ебнутые мешком. Что-то произошло, и никто это не обсуждает.

Смешно — «мне-то хоть не пизди». Будто они друзья. Будто хоть раз обсуждали что-то личное. Будто они вообще вне работы общаются, а не тихонечко желают друг другу поноса. Если бы Саша хоть что-то в Илье выносил, было бы гораздо проще, но нет ничего, что он ненавидел бы сильнее тупорылой самоуверенности и дешевых понтов со звенящей пустотой внутри. Нет, есть — когда эта звенящая пустота таинственной волей судьбы отхватывает огроменный кусок счастья за просто так, едва ли стараясь, из куста и с неба от господа бога за красивые глаза.

Илья — уже дважды. Главная роль — пожалуйста, были бы бабки какого-то там родственника, жена тестя брата свата которого детей крестила кому-то из больших продюсеров. Никаких тебе «волосы перекрась, тело себе новое пришей, график концертов перемолоти, тогда на второстепенную возьмем». И Даня этот еще. Внимание взрослого интеллигентного человека к необразованной выскочке может объясняться только черными кошками, китайскими гороскопами, приворотами, порчами и хтоническими сущаками. 

— А вот это явно не твое дело. 

— А ты не для этого сюда притащил?

— Это ты притащил. 

— Потому что мне не с кем курить, бля. Развелось зожников. А ты куришь в перерывах, но если куришь ты, у тебя че-то конкретно не так. Ну и по вам обоим понятно все. 

Илья забирает дудку. Не вытирает, не брезгует. Точно как школьники — в туалете да одну на двоих. 

— Что тебе понятно?

— Да еб твою мать, Саш. Смотрите вы друг на друга. Сколько уже? Два месяца. Как ебланы смотрите. Общаетесь вроде нормально, а потом он отвернется — и у тебя в глазах вся боль, блядь, ебаного еврейского народа. Ну и он тоже… ну не лучше. Что-то случилось, значит. Я хуй знает, мы тогда уехали, Толя бухой был, че он мог выдать…

— Ты хотел сказать, вы его бросили.

— А ты-то подобрал! Ну герой, ну герой дня. 

Дудка снова оказывается у Саши и кажется еще противнее. 

— Не отрицаешь, значит,— продолжает Илья, так и не дождавшись ответа. — Саша, бля. Са-шень-ка. Людей так много на свете, чтобы ебать друг друга, а не мозги самому себе. Поебитесь и успокойтесь, на вас смотреть невозможно. 

— Это на вас — невозможно, — вырывается у Саши почти непроизвольно, на чистом раздражении. — Держаться за руки под столом, серьезно?

Гладкое, религиозно-блаженное лицо счастливого Ильи ломается знакомыми углами. Он улыбается глупо и злорадно, как старый Илья, будто собирается пошутить про мамашу или конину. 

— Мы еще и сосаться уйдем в этот самый толчок, как все поднакидаются. Завидуешь?

— Было бы чему завидовать. Толчок — явно твое привычное место обитания.

Обычно фазу «свинтить с мероприятия и часов пять сосаться в какой-то каморке» люди проходят в средней школе. Вылетать из гримерки с мокрыми опухшими губами тоже — в средней школе. Держаться за руки под столом в окружении коллег, устраивать перепалку с подтекстом очевидного флирта на съемочной площадке, везти его домой со съемок каждый божий день — у школьников нет машин, но сам импульс — средняя школа. И этот человек с психоэмоциональным развитием пятнадцатилетки будет еще жизни учить. 

 — Зато я в своем привычном месте обитания не один сижу. И у меня в постели мужик, а не мороженое и ромкомы.

— Давно ты Роза Сябитова, Илюш?

— С тех пор, как вы меня доебали.

— Это вы меня.

— Мы тебя — потому что ты завидуешь, а я от чистого сердца! Ты злой, источаешь ауру разрушения и твоим кислым еблищем можно пугать собак. Знаешь, что надо делать, если тебе кажется, что ты влюбился? Поебаться с этим человеком, бля. И все пройдет. Я тебе экспертно заявляю.

— У тебя прошло?

— Да я сначала поебался, а потом влюбился. Другой случай. Короче, блядь, Санек, чтобы че-то сделалось, надо делать че-то. Жопу в кулак и вперед. Толян первым нихуя не сделает, ты его видел? 

Все у Ильи в жизни очень просто. Жизнь вообще прекрасна и удивительна, когда ты никогда не получал отказов, убил кринж и по дефолту пользуешься привилегией клоуна — можешь выкинуть почти что угодно, и никто не удивится. Потому что ты априори треш-персонаж, а не Саша Змеев, выстроивший на недостижимой безупречности личный бренд.

— Легко говорить, когда со всеми подряд спишь. Рано или поздно один да останется. 

— У тебя просто комплексы и блоки ебаные. Ты как девочка-подросток, блин. Всего боишься. Меня боишься. Его боишься. Ты думаешь, что он тебя съест, — Илья подходит ближе, почти вплотную, и забирает дудку, вручную разжав Сашины пальцы. Затягивается, выдыхает Саше под нос, что дышать нечем становится, и отдает обратно. — А все очень просто. Я готов спорить, что вы оба ни разу не трахались с мужиками, и вам кажется, что это какая-то крепость неприступная. Приступная. 

— В твоем случае — доступная. 

Илья ржет, а Саша не отодвигается. Обидно вообще-то было про девочку. Саша ничего не боится и о своей привлекательности прекрасно осведомлен, и явно не Илье его в таком упрекать. Вот он стоит почти нос к носу, только его нос выше, у Саши перед переносицей, — и совсем не страшно, ни капли. А что уже там с Толей — не Илюхиного ума дело.

— А тебе все доступность моя покоя не дает. Засосемся по приколу — пойдешь перекисью рот полоскать?

— Мы уже одну одноразку курим. 

Тупо до невозможности — вот так пытаться доказать, что нет у тебя никаких страхов. И что чужие советы тебе даром не сдались. Илья наклоняется, потому что у него все в жизни просто, и «засосаться по приколу» ничего для него не значит, и вообще — что в его жизни значимо помимо пива?

— Ой, блядь, — шепчет Илья. — Я же теперь несвободный человек. Сорян, забываю, непривычное чувство. 

Он отстраняется, и Саша жадно вдыхает воздух, пахнущий по-человечески хлоркой, а не медовой мускусней и жвачкой. Запах Ильи быстро и безболезненно выветривается из легких.

— Дудку потом вернешь. И мне тоже, кстати, страшно. Только я на жопе не сижу, — бросает Илья в дверях и исчезает в ресторанном гомоне. 

И Саша курит.