🧊 Пепел с небес

Июль. Собачий холод. Свист ветра. И звенящая тишина. Даже если закричать, никто не услышит.

Попросту некому.

Уставшие карие глаза медленно поднялись к горизонту. Вид на широкую замерзшую реку немного успокаивал. Смотреть вдаль, куда она, тускло поблескивая, безвозвратно уходит и там, извиваясь, исчезает, завораживающе особенно с высоты моста. Если не отводить взгляд в сторону, можно не обращать внимания на этот безлюдный город.

Некогда жилые многоэтажки, небоскребы, парк аттракционов с огромным колесом обозрения — все покрылось толстым слоем синего льда. Яркие огни больше не слепят, не мелькают фонари и неоновые вывески. Смолкли все автомобили — покоцанные железные машины погребло под снегом.

Все это, еще месяц назад пышущее жизнью, мертво.

По улицам города медленно бродит сама Смерть. И не может никого отыскать. Потому что за один роковой день забрала всех, а теперь, разыграв свой неутолимый аппетит, пытается найти оставшийся маленький десерт. И десерт изо всех сил старается скрыться от ледяный рук Смерти: он прячется, изворачивается и хитрит.

Но когда-нибудь все равно окажется у нее тарелке.

Выпустив изо рта белое облако пара, Дазай сделал хриплый вдох и медленно перевел взгляд обратно на тело, безвольно лежавшее на его коленях. Одетый в тонкую куртку(это было первым, что подвернулось под руку в суете и панике), укутанный в слой колючего шарфа, со смежными веками… мужчина, казалось, просто спит. Впалые, покрытые легкой щетиной щеки, нос и крепкие, всегда такие горячие руки — совсем недавно все было ярко-красным от стужи. Но сейчас кожа непривычно побелела, а кончики пальцев и веки — потемнели.

Дазай осторожно поправил выбившуюся прядь чужих темно-красных волос, колыхавшуюся на ветру, и сжал зубы от дрожи. Конечности мужчины были разодраны так, что в некоторых местах на свету белели тонкие кости. Ниже груди смотреть было просто невозможно: в животе зияла прогрызенная дыра, уже переставшая сочиться горячей кровью — она покрылась коркой льда и мороза почти так же, как и этот чертов город; внутренности и вовсе отсутствовали.

Как бы Дазаю не хотелось, но его собственные руки, придерживающие тело под спиной и шеей, тоже окропились родной кровью. Густая, темная жидкость осталась на его дрожащих ладонях расплывчатыми пятнами — точно нерадивый художник своей жаждой импульсивности и жестокости угробил собственный шедевр. Так противно и до жути красиво. Парадоксально, но это все равно выглядело прекрасно.

Ядерная война утопила в себе практически весь мир. По крайней мере, до сих было неизвестно, насколько далеко распространилась эта зима. После мощного взрыва в воздух поднялись огромные тучи пыли. В атмосфере скопилось просто невероятное количество грязи: пепла, крошек бетона, сажи и всего прочего от зданий, разрушенных волной взрыва. На целые города опустилась плотная пелена дыма, не пропускающая лучи солнца. Температура планеты снизилась сразу на несколько десятков градусов — и теперь повсюду была нескончаемая зима.

И с небес, подобно пеплу, летел крупными хлопьями ледяной грязно-серый снег.

С явным трудом Дазай сумел отвести глаза от старшего брата. Проморгать застывшие слезы не получалось — они заледенели бусинками на слипшихся ресницах. Мороз кусал щеки, обжигал своим дыханием и заставлял все мышцы непроизвольно сокращаться от холода. Конечности с огромным трудом поддавались командам, так что двигаться было практически невозможно, да и ощущать их Дазай давно перестал.

Примерно с этого утра.

Дышать морозным воздухом было больно, однако парень, осторожно сдвинув трясущимися руками окоченевшее тело на землю, стянул со своего лица плотную повязку вместе с капюшоном и вздохнул полной грудью. Легкие мгновенно опалило, будто во внутренности вонзились тысячи мелких иголок, заставляя горло судорожно сжаться. Подавив рвущийся наружу кашель, Дазай, покачиваясь, с трудом поднялся на ноги.

Он устал. Просто устал терпеть. Сначала буквально по кускам развалилась многоэтажка, где братья жили, чудом не погребя их под завалами; потом — холод, голод, жалкие попытки выжить… Но последней каплей стала смерть Одасаку. Его загрызли волки. Тихо и незаметно. А все потому что ночью Дазай, следуя его указу, постарался восстановить потерянные часы сна в импровизированной палатке на мосте, где они с братом остановились, и Сакуноске остался снаружи. Сначала тот тоже был внутри, но тихо вышел, когда младший наконец задремал, чтобы охранять их от диких животных, способных напасть в любой момент.

И защитил. Но не вернулся.

С наступлением ядерной зимы животные оголодали, озверели до предела и, перестав чувствовать страх перед людьми, повыходили из своих укрытий в поисках пищи. Немногим, кто смог выжить в руинах обледенелого города, не повезло вновь: не успеешь в нужное время спрятаться или оборониться — и тебя загрызут, сожрут и по костям разберут.

Тряхнув головой, чтобы избавиться от образов животных перед глазами, Дазай невольно поежился и сощурился от летящего в глаза снега, продолжая медленно идти к видневшейся внизу реке. Он давно промерз до костей, но даже крупная дрожь всего тела не останавливала его. Стоило ему подойти к краю моста, как голодный ветер тут же со зверским аппетитом принялся кусать его за руки и лицо с новой силой.

Дазай посмотрел под ноги: внизу зияла пропасть. Синий-пресиний лед слабо мерцал под рассеянными лучами, если судить по внутренним часам, восходящего солнца. Обод светила тускло мерцал за пеленой туч и пепла где-то над горизонтом, неохотно пробираясь сквозь метель выше по небосводу. Это утро было самым светлым за последний месяц всего этого сущего кошмара.

И самым ужасным за всю жизнь Дазая.

Показалось, что пропасть позвала его по имени. Тихо-тихо, неразборчиво, но так гулко, что ее зов отразился от ледяных сводов города. Странное, липкое чувство заставило что-то внутри Дазая отчаянно запротестовать. Тело сопротивлялось, оно не хотело делать этот шаг, все прямо-таки кричало, требуя остановиться. Но разум упрямо блокировал голос инстинкта самосохранения.

Ни смерть, ни боль не были для Дазая чем-то страшным, нет. Чаще всего он к ним стремился. Переполняющие его хилое тело эмоции желали вырваться наружу, грозя потопить в себе и Дазая. И выход они находили под лезвием. На самом деле, было много способов перестать чувствовать внутреннюю боль, заглушая ее внешней, тупой и ноющей. Дазай пробовал много чего. Иногда он придумывал способы просто от скуки или ради интереса — сколько порезов он сумеет сделать прежде, чем перестанет считать? Он часто бывал на краю, на грани. Бывало даже, что ему казалось: вот он делает свой последний вдох, однако каждый раз его что-то останавливало. Точнее, кто-то. Дазай не мог уйти. Не мог из-за Оды. Но вот, города не стало, не стало дома, знакомых и всего того, что парень еще мог называть любимым. В конце концов, не стало и брата.

И сейчас всего шаг вновь отделял Дазая от обрыва моста. Остановить теперь его было некому. Всего движение — и Одасаку будет рядом. Не будет ни боли, ни разочарований, ни бессмысленной надежды на спасение… Только глухое умиротворение, вязкая пустота, обступающая со всех сторон и одновременно находящаяся в нигде.

Тело подростка успело накрениться достаточно, чтобы один-единственный порыв ветра заставил его безвозвратно кинуться вниз. Лишь последний рывок — и все. Все будет как прежде хорошо. Он просто уснет, как Одасаку. И они будут вместе, дома, в тепле и взаимной любви, заботе. А этот кошмар наяву забудут, как страшный сон… Дазай закрыл глаза и выдохнул.

Внезапная хватка на запястье оказалась довольно крепкой. И достаточно звонкой, чтобы нарушить иллюзию тишины на этом пустыре. Точно вынырнув из гипноза бездны перед собой, парень вздрогнул и ошеломленно обернулся так же резко, как и сумел почувствовать тепло на своей руке. Живое, горячее тепло от чужой ладони. Это казалось настолько немыслимым, что Дазай еще не сразу понял, что вправду завис в воздухе над обрывом, забыв о том, что только что собирался сделать.

Рыжий невысокий парень, одетый в толстую куртку, с шарфом в пол-лица, закрывающим нос и рот, стоял на расстоянии этой самой вытянутой руки от шатена. Он продолжал цепко держать Дазая за запястье, кажется, только крепче впившись, стоило тому повернуться. В его распахнутых и немного даже напуганных карих глазах читалось неподдельное удивление: “живой”.

“Живой,” — оглушительно пронеслось в голове Дазая. Все-таки трудно поверить в существование еще одного действительно живого, теплого человека рядом с собой. За месяц невольно привыкаешь к холодному одиночеству, которое заполнял лишь Одасаку. За все то время, что братья пытались выживать в мертвом городе, они встречали других выживших лишь пару раз. И то, оголодавшие люди были явно не рады видеть возможных претендентов на их скупые запасы, так что, озверевшие похлеще животных, они с готовностью перегрызли бы другим глотки в попытках поесть. Каннибализмом больше практически никто не брезговал, раз добывать пищу животного и растительного происхождения почти не являлось возможным.

С наступлением ядерной зимы люди быстро и ясно осознали новый самопровозглашенный свод законов: либо ты, либо тебя. Выживает сильнейший. Никому нельзя доверять свою жизнь. Нельзя подвергать себя опасности ради других, когда все этого только и ждут. Никак нельзя.

Но сейчас этот парень, совершенно незнакомый Дазаю, в последний момент вытянул его обратно из уже распростертых рук Смерти, рискуя поскользнуться на льду и полететь вниз следом. Он мог умереть, утянутый незнакомцем, но почему-то поддался порыву и не дал ему погибнуть.

Пытаясь осознать произошедшее, оба так и продолжили смотреть друг на друга, постепенно помещая в свою голову внезапно появившийся образ человека напротив. Словно боясь тут же потерять его, забыть. Это действительно было страшно — потерять только что найденное едва-ощутимое тепло.

А с небес все продолжал лететь пепел. И он уже не казался таким ледяным.