Пепел

IV

Жизнь с тех пор напоминала озерную воду – так же стояла на месте, не утруждаясь наполнить разнообразием дни.

Оставшись наедине с отцом, Степан осознал, что будто вовсе его не знает. В прошлом оба проводили время в обществе Дмитрия, и отец слепо предпочитал старшего сына. Но не от нелюбви к младшему. Дмитрий попросту был ближе отцу: он воспитывал его в лучшее время своей жизни, старший являлся ему светлым образом счастливых лет; Митька с мальства работал с отцом, сопровождал его везде. Неразлучные, они уж не могли друг без друга.

Со Степаном сложилась другая история. Его растили все, но похож он был лишь на себя самого и жил, точно кошка, сам по себе. Отец замкнулся, едва ребенку исполнилось четыре; конечно, он оставался добрым и ласковым, однако любовь и внимание редко пробивались сквозь скорлупу глубокого горя. Дмитрий старался взяться за брата, обучить его работе в поле; все же она его затягивала больше, нежели маленького Степана, и малыш бросал занятие, убегая к животным. Скот был его отдушиной и убежищем, стада – страстью. Им он посвящал себя и отдавал внимание.

Проводив Дмитрия на поезд, семья словно разошлась по швам. Степан порой виделся с Васюткой, но в основном коротал дни со скотиной: то хлев приходилось налаживать, то сена телятам таскать, то коров доить и пасти. К концу года он не без сожаления расстался с одним бычком – продал его и купил козочку. Денег оставалось достаточно, так что, когда Степану предложили молодого солового жеребца, он непременно купил и его, нарек Тишкой за спокойный нрав и обустроил ему конюшню. Тяжёлый ежедневный труд мигом обратил мальчишку в мужчину; никто и не заметил, как и когда успел вырасти Степан: он переменился так же быстро, как жизнь. Если бы Дмитрий неожиданно воротился домой, то уж не признал бы родного брата.

Отец же отныне каждый день посещал церковь и молился за сына; тяжёлые мысли не давали ему покоя, мешали работать. Так все заботы и легли на плечи Степана.

Одним вечером, когда он гнал коров домой, с ним поравнялся человек.

– Здорова, сосед! – протянул он руку молодому пастуху.

– И ты, будь здоров, Петрович. Откель идёшь?

– С почты. На, вот, принес тебе весточку от братухи.

Сердце Степана пропустило удар. Он принял конверт и с жадностью впился в него глазами, точно стараясь угадать: хорошие или плохие новости скрываются за ним.

– Я гляжу, у тебя приплода вдоволь, – заметил Петрович, осматривая умноженное рогатое стадо. – Да тебе и не до меня сейчас! Ладно, бывай! – махнул он и свернул на другую улицу.

Тревога сверлила грудь, однако Степан не разорвал конверта. Загнав коров в хлев, он постоял у ворот в ожидании отца – тот был ещё в церкви, – а затем вошёл в дом.

Темнело. Старая лампада бросала рыжий свет. Степан сидел за столом, склонившись над запечатанным письмом и подперев рукой щеку.

Наконец отец пришел.

– Батя, – упавшим голосом пробасил Степан. – Письмо от Митьки.

Старик оторопел. Бледнея, он приблизился к столу.

– Что с ним? – пробормотал он.

– Не читал ещё. Тебя ждал.

Степан стремительно разорвал конверт и принялся читать по слогам вслух, ведь отец читать не умел. Сперва его напугал короткий объем письма, но он проглотил ком в горле.

«Дорогие батя и брат, скоро я приеду домой. Ждите через неделю. Ваш Дмитрий».

– Возвращается! – радостно вскричал Степан. – Возвращается, батя! – счастье разрывало его, и он даже засмеялся. – Недолго немчин его терпел!

– Живой… – онемевшими губами пролепетал старик и, заплакав, сложил руки в молитве. – Слава тебе, Господи!..

V

Темным ноябрьским утром выпал первый снег. Не зажигая света, Степан вышел из дому. Густой пар сорвался с губ, и он зарылся носом в воротник тулупа.

Нетронутый голубоватый снег сиял, точно отражая небо на земле. Тонкие ветви деревьев накренились от тяжести.

Степан отпер конюшню и оседлал коня, время от времени широко зевая. Уже скоро он выехал на улицу и поскакал на станцию встречать брата.

Он прибыл на перрон, когда совсем рассвело. Рабочие в спешке расчищали пути, лентой уносившиеся в даль и растворяющиеся в тумане.

Рокот колес встревожил тишину; на горизонте показался локомотив, выпускавший облака пара. Конь взволновался, прижав уши и попятившись, и Степану потребовалось немало усилий, чтоб его усмирить.

Состав остановился; из окон на половину высовывались солдаты, замечая в толпе родных и знакомых. Радостный шум людей поглотил перрон. Двери распахнулись, извергнув десяток человек. Грузно вздохнув, паровоз напрягся и сдвинулся с места, снова набирая ход.

Степан увидел брата ещё в окне, а когда он сходил, ринулся к нему. Дмитрий огляделся, не замечая ничего; осунувшееся лицо его выражало глубокую потерянность, серая шинель добавляла отчуждения облику. Степан налетел на него, едва не повалив, и заключил в крепкие объятия.

– Братуха! – смеялся он. – Ну привет! Живой-таки, а! Рассказывай, где тебя черти носили? Чего не писал так долго?

Счастью Степана не было предела; улыбка ни на миг не остывала, синие глаза жадно изучали брата, словно он мог вот-вот испариться.

– На войне особо не попишешь, – дёрнул плечом Дмитрий и тяжело прибавил: – Отойди-ка, на ногу наступил.

Степан сделал шаг назад и только сейчас обнаружил, что Митька опирается на костыль, и от бедра до пятки его ногу затягивает бинт.

– Поэтому я и дома, – бросил солдат. – Так и будем на морозе стоять?

– Да нет… Вон, лошадь… Я-то, дурак, думал, что ты с Белокрылом приедешь, – помогая Дмитрию дойти до коня, говорил Степан. – Ему в паровоз, наверное, нельзя?.. Давай я помогу тебе сесть!

– Я сам, – отказался Дмитрий, опёрся на костыль, здоровую ногу поставил в стремя, а больную перекинул; боль сжала его в судороге.

– Ну что ты, я бы помог!.. – досадливо вздохнул младший брат и повел коня шагом. – Ты, Мить, чего такой смурной? Ужели не рад?

Тот не сразу дал ответ. Долгие секунды лишь хруст снега скрашивал безмолвие.

– Рад, конечно, – буркнул он. – Война это всё. Как подумаешь…

Жалость заворошилась в груди Степана, и он с сочувствием вздохнул:

– Тебя где так?..

Дмитрий посмотрел на свою ногу и отмахнулся.

– Это ещё легко отделался. Коня моего ранили. Как сейчас чувствую: уходит земля, он подгибается, падает. А я лежу под ним. Вылезти не могу. У самого ранение в плечо, но там ссадина да и только. Товарищ вытащил меня.

Пораженный его историей, прозвучавшей, как эхо смерти, младший брат не стал спрашивать о коне, понимая, что тот, вероятно, был оставлен на поле боя.

– Говорят, – неловко вставил Степан. – Эта война не похожа на прошлые. Прямо мясорубка.

– Много чего говорят.

– А конец ей когда?.. Жаль, жаль народ губить зря! – неожиданно вырвалось у него. – Ведь люди ни за что помирают!

– Ни за что? – повторил Дмитрий, нахмурившись. – Они погибают за царя, за веру, за землю и за свои семьи.

Они повернули, выйдя на проселочную дорогу; солнечный луч осветил полотно снега.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, – покачал головой Степан. – До семьи немец как доберется? Да и неужто они убивать будут наши семьи, а? Не звери же они… Я вот всё думаю днём и ночью: по ту сторону же тоже люди. И им, небось, рассказывают басни, что мы поубиваем всех. И все бьются от страха и обмана. Ты не веришь мне, а давеча у Демидовых сын погиб. Вот и я не верю, что какого-нибудь немца так же не ждала мать. Его, ты думаешь, по-другому растили?..

– Выдумщик ты, – оборвал его брат, грозно смотря перед собой. – Всё сказки сочиняешь.

– Какие тут сказки, когда от этого жизнь человека зависит? Ты сказал, за веру воюют? А это разве не сказки? И за царя… Я его в жизни не видел, зачем мне за него идти? Говорят, что он вообще немец. Царь наш – немец русский, носит мундир узкий! Песню слыхал?

Не вытерпев, Дмитрий отвесил ему подзатыльник. Степан поморщился и запустил пятерню в густые волосы, оторопело глядя на старшего.

– Ты чего, Митька?

Впервые солдат открыто посмотрел на брата; взор его потеплел, отчего-то наполнился лаской, и он даже улыбнулся:

– Ну, вымахал, чертяка.

VI

С приездом Дмитрия двор словно расцвел: братья приладили дверь, ранее покосившуюся, починили забор, накололи дров на месяц вперед. Отец, старавшийся им пособить, никак не мог нарадоваться.

– Митенька, – не раз с надеждой начинал он. – Тебе точно нельзя на подольше остаться? Хоть бы до Рождества…

Дмитрий со снисходительной жалостью смеялся:

– Точно нельзя, батя. До Рождества, гляди, мы и до Берлина дойдем.

– Докудова?

– До Германии, – пояснил сын.

Отец совсем поник, закрыв лицо руками.

– То турки, то германцы… Что им надо от нас? Неужто за своих сыновей у них сердце не болит?

Вновь старик проводил каждую свободную минуту с Дмитрием, как раньше, будто и не случалось войны. Жизнь вернулась в привычное русло. Степан с головой ушел в хозяйство, стал даже продавать молоко.

– Кому нужно твое молоко? – по-доброму насмешливо спросил как-то брат. – У каждого во дворе своя корова имеется.

– Скажешь тоже! Не у каждого! У нас в деревне – ещё может быть, а чуть ближе к городу поедь – там другое дело, коров в квартирах не держут.

– Лучше бы мясо продавал, тогда «другое дело» было бы.

– Как же?.. – обомлел Степан. – Сердца у меня что ли нет?

Однако не так часто братья проводили время вместе. Степан каждые два дня запрягал коня, в сани ставил бидоны с молоком и ехал в город.

– Ты, кажись, чураешься меня, – подметил Дмитрий за три дня до отъезда.

– Нет, с чего бы? – опешил младший брат, в душе понимая его правоту.

– Тогда пойдем пройдемся.

Они вышли за двор, мерно шагая рядом, плечом к плечу; широкое поле устилал пушистый ковер снега. Долго никто не нарушал молчание.

– Что в городе? – первый заговорил Дмитрий.

– Да ничего.

Снова безмолвие, только треск шагов.

– Батя как постарел, – вставил старший, пряча щеки в воротник шинели.

– Ага, – бросил Степан и добавил: – За тобой стосковался. Тоска не хуже пули бьёт.

– Знаю, – светлые глаза брата погасли, а голос упал. – Самого смурь какая-то жгет. Сидишь в окопах – грязь, вонь, крысы. «Ужели здесь и останусь?» – думается подчас. Тогда и маменьку вспоминаю, и батю, и тебя… И дюже домой хочется.

Степан покосился на него, подбирая слова, но не складывались они, упрямились, как дикие лошади.

– Поганая эта война, – лишь сорвалось с его губ. – Как и все остальные. Только людей зря убивают.

В чьем-то дворе громко закудахтала курица; на темнеющем небе восходил бледный месяц.

– Был бы я у власти, – вдруг заявил Степан. – Не ввязывался бы ни в какую передрягу. Вышел бы с этой проклятой мясорубки. К черту ее!

– У какой такой власти? – засмеялся Дмитрий, качая головой. – Дурак ты, Степа. Твоя власть – у себя во дворе. А остальное – в руках монарха.

Подумав, Степан снова возразил:

– Не много ли ему? С чего он вообще распоряжается чужими жизнями?

– Потому что ему власть эта богом дана, – спокойно пояснил Дмитрий; видно, он и себя тешил таким аргументом. – Он знает, что делает.

– А меня ещё сказочником называешь! – хмыкнул младший брат. – Каким богом? Простой человек когда-то давно сел на трон, передал власть своим отпрыскам, а те – своим. Никакого бога ни тут, ни вообще нет.

Изучив его похолодневшим взором, Дмитрий нахмурился:

– Где ты нахватался этого?

– Своим умом дошел.

– Неужели? – в его голосе звучали ноты недоверия.

– Многого не нужно, чтоб до таких мыслей додуматься, – прямо глядя на брата, сказал Степан. – Человеком надо быть – и все. Я ж не про личную пользу толкую, мне людей жалко.

Первые звезды загорелись среди рваных туч. Поднялся слабый ветер и завыл, точно подбитый пёс.

– Не может быть всем хорошо, Степа, – вздохнул Дмитрий, потрепав его по плечу. – Это жизнь. Мир таков. Людям тесно, вот они и грызутся. Деды наши воевали, отцы воевали, и мы воюем. Так всегда было, тут и спорить не о чем, все за нас решено.

Они вышли на дорогу и побрели вдоль дворов. Над каждым домом вился пар, смешиваясь с ночью.

– А что ж Матрёна? – неожиданно спросил старший.

Степан дёрнул бровью, вспомнив о недавней ее свадьбе. С тех пор презрение овладело им, и он всегда старался обходить ее двор стороной.

– Язык у тебя отсох? – ткнул его локтем Митька.

– Да чего говорить-то, братуха, – буркнул он, опуская глаза и пряча лицо в воротнике. – Не след тебе захаживать к ней. Муж ее не шибко рад будет.

Дорога сворачивала кругом, ведя братьев обратно к дому. Проходя мимо низкого сугроба, слабо освещённого звёздами, Степан замер.

– Что ты? – недоуменно обернулся Дмитрий.

Тот не ответил, принявшись раскидывать снег. Спустя пару секунд он откопал замёрзшего и безумно трясущегося щенка.

– Кутенок! Мить, ты гляди! – воскликнул он, улыбаясь до ушей. – Надо же! Оставить на морозе… Ну, будет теперь коров моих сторожить.

Спрятав щенка за пазуху, под тулуп, Степан догнал брата, и они продолжили путь в молчании.