Пчёлы против мёда

В конце XVII в. Пьер Бэйль предположил, что общество корыстолюбцев, влекомых не разумом, но своими страстями, может сохраниться и даже процветать при минимальном вмешательстве со стороны Божественного провидения или политических институтов. Через несколько десятков лет эту идею развил Бернард де Мандевиль в своей известной «Басне о пчёлах». Текстами Бэйля, Мандевиля, вдохновлялись Адам Смит, Дэвид Юм и другие авторы, заложившие философскую основу современной политической экономии (см. напр., John Robertson, 2005). На этом фоне высказывания Руссо о том, что процветающее сообщество невозможно без республиканской добродетели, звучали архаично и выбивались из хора Просвещения. Неудивительно, что сегодняшний нео-республиканизм либо полностью игнорирует фигуру Руссо, либо критикует его за то, что он не смог правильно перерисовать схему разделения властей Монтескье. На наш взгляд, отсутствие Руссо в текстах современных республиканцев обусловлено как раз его верностью добродетели, а также его радикальной демократичностью, что крайне плохо вписывается в их чертежи желаемого общества. 

Обратимся к самой известной политико-философской работе Руссо — к трактату «Об общественном договоре». При внимательном знакомстве с этим текстом можно заметить, что в нем зачастую соседствуют взаимоисключающие концепции. Почему сообщество, появившееся в результате соглашения свободных индивидов, не может дать себе законы, но нуждается в законодателе? Почему людям, уже договорившимся быть вместе, необходима гражданская религия, скрепляющая их прочной социальной связью?

Как показали историки идей Маурицио Вироли и Кит Бейкер, Руссо использовал в трактате «Об общественном договоре» сразу два политических языка: язык теорий естественного права и язык теорий классического республиканизма (Viroli 1988; Beiker, 2001). С помощью первого Руссо обосновывал легитимность республиканского устройства, а ко второму обращался, чтобы решить проблему сохранения республики. Язык теорий естественного права позволил Руссо обратиться к концепции общественного договора и рассказать, как из добровольного соглашения индивидов возникает сообщество, обладающее абстрактной общей волей. Так Руссо объяснял легитимность республики (причем последняя могла приобретать фору монархии, аристократии или демократии – главное, чтобы управление осуществлялось посредством законов). Когда же Руссо использовал язык классического республиканизма, он смотрел на общую волю не как на абстрактное свойство сообщества, но как на приверженность граждан общему благу, рождающуюся из совместного следования законам, из гражданской религии, из общих нравов. Иными словами, общая воля во втором смысле являлась гражданской добродетелью, ради сохранения которой необходимы были и гражданская религия, и общие нравы (Edelstein, 2009). 

Однако самым важным средством сохранения общей воли как добродетели являлось прямое участие граждан в принятии законов. Фактически Руссо пытался решить республиканскую проблему сохранения добродетели с помощью радикальной демократической теории (Beiker, 2001). Политическая репрезентация влекла потерю интереса граждан к публичной жизни, постепенное охлаждение их к общему благу. Кроме того, представительная власть означала выделение группы граждан, которые постепенно начинали осознавать себя отдельной общностью со своим интересом, нацеленным против общего блага. Точно так же введение постоянной или наёмной армии вместо милиции и ополчения вело к ситуации, где личная безопасность становилась единственной ценностью для граждан. Напротив, если граждане лично участвовали в принятии законов и в защите сообщества, их добродетель укреплялась. 

Итак, Руссо связывал сохранение республиканской добродетели с прямым участием граждан в принятии законов. Именно эта связка не позволяет сегодняшним нео-республиканцам обратиться к Руссо. Петтит предлагает всевозможные способы развития добродетели вроде поддержания «гражданской жизни на интенсивном уровне» через участие граждан в клубах, ассоциациях, социальных движениях (Pettit, 1997). Однако для него невозможно признать, что добродетель не появится без прямого участия граждан в законодательной процедуре.

Да, на заре политэкономии еще раздавались смелые призывы к добродетели. Сегодня же мы в лучшем случае услышим про «гражданскую жизнь».