Pastach

Каждый раз, когда сушилка для рук не срабатывает, подумай: существуешь ли ты? 

Когда я впервые увидел это выражение, я лишь засмеялся и продолжил скроллить новостную ленту, ощущая каждый перелив колёсика мышки под пальцем. Забавная игра понятий: как же ты можешь не существовать, если ты воспринимаешь, видишь, читаешь эту надпись на картинке, испытываешь эмоции и физические рефлексы? Милая глупость, подумал я и совсем скоро об этом забыл. 

Я как-то обо всём забыл в последнее время. Учёба, отношения, друзья — мир померк перед обычным желанием отдохнуть, которое переросло в жажду безделья. С каждым днём я опускался по спирали всё ниже и ниже, делая необъятные витки, край последнего из которых теряется во тьме. Я всё реже слышу звук оповещений, почти не чувствую вибрацию звонка. Всё, что мне нужно — пачка чипсов, комп, и. И, теперь, 

пустой библиотечный зал. Иронично, что я воспылал к нему любовью именно сейчас, когда, казалось бы, и не нужно; в моих руках — вечность, во взгляде — миллиарды частиц и событий, свершившихся и не свершившихся, внутри — пустота. 

В пустую библиотеку заходит три человека, выходит — пять. Кажется, я потерял счёт страницам, томам и людям, но я не уверен. Я уже ни в чём не уверен; и палец пронзает книгу насквозь, не задевая воздух. Как же ты можешь существовать, если не воспринимаешь? Я пытаюсь схватить край корешка ещё и ещё, раз за разом, но рука не находит твёрдой точки опоры. Как, если видишь и читаешь эту строчку, припылённую серыми годами на скомкавшейся странице, так рвано? Рефлекс? Эмоции? Я хочу, чёрт возьми, схватить эту страничку — и это единственное, что мне нужно сейчас и когда-либо было нужно вообще. 

Из минус двух человек в дверях появляется один. Я не вижу и не чувствую этого сейчас, но пойму чуть позже. Когда пространство игнорирует тебя, время невольно начинает ему вторить, так как они — одно целое. Всё вокруг — библиотека, девушка с синими волосами, отблеск которых я увижу через две с половиной секунды, пористые, опустевшие истории полки сгнивших знаний сейчас насмехаются надо мной в своей способности просто… быть. 

Сквозным движением она открывает том. Пряди проходят сквозь мои. Легко — кончики пальцев мелькают — бесшумно, воздушно. Можно же листать книгу громко, царапая зазубренные края листов, извлекая острую симфонию, будто бы на своеобразном музыкальном инструменте, чувствовать, можно же; так почему ей не воспользоваться этим? 

Мне остаётся подпереть щёку рукой и сидеть неподвижно. 

А её выжженные глаза бегают бусинками, и запах пыли щекочет ноздри, и вкус спёртого воздуха маячит где-то под нёбом, там, где подсознание ловит тишину. Её пальцы гладят корешок, будто струны, и секунду спустя дёргаются за ручкой. Наши ресницы переплетаются. 

“Я мыслю — следовательно, существую”, — горькая цитата в её конспекте. 

Быть может, нематериальные мысли могут быть единственным условием существования и только лишь его, но я не ценил жизнь. Я не ценил возможности прикоснуться, понюхать, услышать, осязаемо услышать, так, чтобы звуковые волны разрывали перепонки, танцуя с ритмом каппиляр. И сейчас, играя с огромной массой пространства и времени вокруг, я чувствую себя атавизмом, ненужным, выброшенным за борт. 

Университетский парк впервые дал мне потрогать пустоту. Бесцельно тратя время на прогулки вместо учёбы, я бродил, пытаясь почувствовать дыханье искусственной городской зелени, отсвечивающей скорее синим пластиком. Тогда мои пальцы впервые не ощутили листьев при касании. Они не ощутили ничего. 

Милая глупость — подумал я и совсем скоро об этом забыл. 

— Извините, могу ли я войти? — вбегаю, запыхавшись. 

Преподаватель продолжает вести лекцию, а одногруппники даже не смотрят в мою сторону. Прорываюсь сквозь спёртую атмосферу легко, будто бы её игнорируя, её и конспекты вокруг. Ручка не может выскользнуть из твоих рук, если ты её не берешь. 

И я спокойно засыпаю на своей руке. 

Еду домой, чудом увильнув от кондукторши, которая, кажется, вообще меня не заметила. Я не ощутил давки в этот раз, совсем; хотя автобус был забит до предела. 

Скидываю ботинки и смотрю на синюю рамку семейной фотографии. Мать, отец, брат и затёртое белое пятнышко справа от него, которое почти исчезло. С дрожью узнаю в пятнышке очертания своего лица. 

Мир спятил или я? Я иду, погружённый в свои думы, вдоль университетского парка, и вновь и вновь вижу, как почти осязаемый я дотрагивается до листьев на синем пластике. Это происходит бесконечное время назад, и девушка с синими волосами через бесконечное время после касается их наложением на того меня. Бесконечность таких же девушек шагает через парк до, сейчас и далеко впереди, а каждый микрон их шага отдаётся вибрацией в толще времени параллельно. 

Я закрываю несуществующие глаза, чтобы отстраниться от давящей синевы. 

— Как же они могут не существовать, если ты видишь? 

Разворачиваюсь. Мне протягивают бесплотную руку, и я даю свою в ответ. Не в силах потрогать друг-друга нормально, мы качаем кистями со схожей амплитудой и делаем вид, что всё же можем это контролировать, а после — смеёмся. 

— А как тогда существуешь ты? 

Я не знаю этого парня, но он смотрит прямо на меня. 

Значит, видит. Это даёт мне зыбкую надежду. 

С каждым днём Паша, изначально куда более бледный, нежели я, истончался всё сильнее и сильнее, пока в один момент я не стал улавливать только его голос, струящийся будто бы отовсюду одновременно. 

— Нас много, — слышал я его последние слова. — Исчезающих бесследно. Тогда, когда от нас уже ничего не зависит. 

— Но ведь это можно как-то изменить? 

— Я вот не смог. 

Последние буквы я додумываю чисто интуитивно. 

В пути по городу мне бьются в плечи толпы бесплотных людей, потерянных, непонятных, серых. Одни только-только начинают покрываться дымкой бестелесности, другие уже истончились настолько, что от них остались только тени, сплетающиеся в тёмно-синий вопль. Кто-то из них смотрит на меня, кто-то — отчаянно пытается подойти, остановить, кто-то не замечает или просто не хочет замечать, тот, кто пока не понял. Они озираются, бледные, растворяющиеся, и застывают статуэтками бессилия. Я сопротивляюсь пространству изо всех сил. Разминаю пальцы ежесекундно, не давая им распасться, отчаянно пытаюсь почувствовать лицо под ладонью. 

Мы не жертвы. Мы — виновники. Мы — те, кто не может повлиять на этот мир. 

Ему проще поглотить нас целиком. 

Влетаю домой и бегу в свою комнату, к рамке, мимо матери с братом, не замечающих моего присутствия, бегу и рефлекторно пытаюсь её схватить, пытаюсь и бью кулаком по стене от бессилия, бью и падаю, забыв, что материя меня больше не держит. Поднимаюсь. 

На фотографии — мама, папа и брат. А справа от него — чёрный прямоугольник. 

Белая точка улыбнулась мне в последний раз. 

В последнем рывке я бегу в библиотеку, не зная, зачем, но зная, что именно туда и никак иначе. Я мыслю — следовательно, существую; и в моей голове градом проносятся все скудные идеи, заложенные за бесцветную жизнь. Я ещё могу думать, я ещё… это становится делать всё сложнее и сложнее. А куда я иду? Зачем? 

Я вижу дивную девушку с синими волосами и бегу за ней. Она проходит путь от библиотеки до дома через дугу перекрёстка, я же срезаю прямо сквозь здание. 

И замираю. 

Тысячи бестелесных духов, истощённых, впавшими глазами провожают каждое моё действие. Их медленные шаги метрономом отстукивают невидимые кандалы, прикованные к полу. Белое, белое, белое. Я не могу сдвинуться с места и лишь бешено вращаю глазами. Они плетутся ко мне, озлобленные, пустые, грязно-серые, протягивают худые руки, вторя минимализму архитектуры. Зачем я шёл, зачем… Мне не дадут пройти вперёд. Из семнадцатой палаты доносится истошный крик парня, который увидел нас. Я пытаюсь зажмуриться и через мысленно закрытые глаза вижу широкое окно в одной из палат. Золотые цифры “18” поблескивают на двери, за которой сидит парень. Живой. Нормальный. Из плоти и крови. И смотрит в полуисчезнувшее окно. 

А в нём — она. 

Подрываюсь и пробегаю насквозь толпу живых мертвецов. 

Я хочу, чёрт возьми, коснуться её — и это единственное, что мне нужно сейчас и когда-либо было нужно вообще. 

Костлявые руки отрывают остатки плоти, и я вижу, как от моего тела остаются ошмётки. Задеваю этого парня, но он всё так же неподвижно смотрит в призрачное окно. Ныряю туда и вдыхаю полной грудью. 

Кремово-красные малоэтажки. Будто арбузный рожок. Бегу в дом напротив, третий этаж, всегда открытое окно — я знаю это, просто знаю — и синеволосая девушка. 

Вселенная не прощает бездействия — и в этом мы не сможем её побороть. Но иногда достаточно одного. 

Вбегаю в комнату, игнорируя дверь. Её синие волосы, подстриженные чуть ниже плеч, аккуратно переплетаются с белыми наушниками. Она сидит лицом к окну, поставив одну ногу на стул, а другую свесив на пол. Домашняя короткая майка. Рука лежит на столе, периодически потягивая чипсы из миски рядом. Свет с экрана ноутбука в тон её прядям падает на лицо, которое не выражает ничего. 

Я вижу, как она закрывает вкладку через полторы секунды, и тихий щелчок малейших переливов мышки разносится по всему пространству, вынимая из него ещё часть материи. Её тело начинает растворяться в синеве, в пачке чипсов рядом, в моих развалившихся руках, покрытых невидимыми струпьями, во времени, где бесконечное количество таких же девушек ежесекундно поправляют прядь, исчезая — в любой вселенной. 

И прежде, чем это случится, я в порыве отчаянного бреда бросаюсь вперёд. 

— Нет!!! 

И обнимаю её. Живую. Настоящую. Смотрю на свои дрожащие руки, сделанные из плоти и крови. Ощупываю тело. Я здесь. Она здесь. Вкладка открыта. 

Мне хватило ровно одной секунды. 

— Не спрашивай, — дрожащим голосом обращаюсь я к девушке, перед которой только что материлизовался человек, и она робко кивает. 

А через секунду я смотрю на стены лечебницы. Растворяющегося окна больше нет — но только для меня. И я уверен, что тот парень сейчас отвернулся. 

Поверхность семейной фотографии подёрнулась рябью. Оттуда смотрели четыре счастливых лица; и ни один угол не был пустым. 

Ни один угол в моей душе больше не пустовал. 

Хоть каждый раз, когда сушилка для рук не срабатывает, я невольно вздрагиваю.