Pastach

За окном свирепо прокукарекал петух, так громко, что в испуге подскочил на кровати. И хоть я уже не первый день находился у бабки в деревне, к утреннему кукареканью этого чудовища привыкнуть не мог до сих пор. Завершив первый залп, гребенчатый говнюк перезарядил магазин и заорал еще громче, пронизывая воздух своим воплем, от которого уши сворачивались в трубочку.

Я распахнул форточку и высунул голову окно.

-Да закрой ты свой ебальник! -проорал я, пытаясь переорать петуха.

Петух тут же заткнулся, но через секунду ему на смену раздался пьяный старческий голос, доносившийся со стороны беседки:

-Свой закрой, щенок, молокосос драный! Будешь мне тут еще голос повышать! Да я щас блять...

Я повернул голову и увидел, как из садовой беседки, покачиваясь как боксер после нокдауна, медленно восставал мой дед, пьяный в три сраки. Видимо, в беседке он провёл эту ночь, не сумев выбраться из неё накануне вечером, когда обмывал с мужиками новый трактор. 

Я спешно засунул башку обратно и затаился, наблюдая за дедом из-за стекла. Попадаться ему на глаза с самого утра было бы крайне нежелательно. Во-первых, по пьяни он часто вел себя неадекватно, а во-вторых, нажравшись, он постоянно травил свои истории из жизни, многие из которых я уже слышал по миллиону раз, и это становилось невыносимо. 

Но как бы я не надеялся остаться незамеченным, дед вылез из беседки, и вращая башкой в поисках наглеца, что посмел орать на него с утра пораньше, направился точно в сторону дома. Я упал на кровать и притворился крепко спящим. В коридоре уже слышались тяжелые шаги деда, что-то загремело, раздавалась ругань. Наконец, я услышал как дед тяжело идет за стенкой, и уже через секунду почувствовал мощный дух перегара, ворвавшийся в комнату.

-Эй ты, внучок! Ты это меня сейчас нахер послал!? Да я щас...опа, а что это тут у нас? Самогон!

Я обернулся и увидел как дед, стоявший в проходе и держащийся за косяк, шагнул в мою сторону и взял с тумбочки в углу бутылку с мутной жидкостью. Не знаю, что она там делала, но у деда были нычки повсюду. Усевшись на табуретку, дед откупорил бутылку, достал из кармана стакан, налил до краев и выпил одним залпом. Глаза деда заслезились, его передернуло, и издав громкое "УУУУХ БЛЯ", он поставил стакан на стол и заговорил с необычайной веселостью:

-Хороший самогон с утра-вот это я уважаю. Мне его вкус, кстати, напомнил один случай, который случился со мной на фронте.

-Дееееед, ну не надо бля, дай поспать! -застонал я, натягивая подушку на голову.

-Не пизди мне тут, щенок блять! А ну дай сюда -дед вырвал у меня подушку. -Совсем старших не уважаете, щеглы! А история, между прочим, поучительная! 

Я обреченно вздохнул, сел на кровати и приготовился к очередной атаке на мозг. 

-Помню, когда я был на войне, мы нашим батальоном располагались в укрепленном секторе на окраине леса. Мы там вырыли целую систему траншей, с блиндажами, столовой и сортиром. А ситуация была крайне интересная - немец находился всего-то в 500 метрах от нас, тоже зарывшись в землю, укрепившись, сидел, сука, в атаку не шел, а лишь вяло постреливал по нам из миномета. А наш единственный миномет какая-то сволочь ночью спиздила, и получается, что противопоставить немцу мы ничего особо не могли. Из окопа-то не вылезешь-расстреляют в миг. У немцев там и пулеметы, и солдат хуева туча, а у нас все рваные, голодные, со ржавыми винтовками и злые как псы. И вот в таком положении, значит, торчали мы уже несколько недель. И в атаку не пойдешь-мало нас, поддержки нет, полегли бы все на месте. И сидеть спокойно тоже никак-немец, сука, методично из миномета постреливает, да смеется над нами, что его аж слышно. Благо, немец бил криво, и в окопы мина прилетела редко, а чаще взрывалась где-то снаружи. Но тем не менее, нервировали эти обстрелы нас знатно, и находились мы все на взводе, так как ни днем ни ночью не было покоя нам от миномета этого. 

И в один из таких дней, немецкая мина прибила оленя, прямиком за нашим окопом. Ну я значит, по пластунски прополз, от оленя кусок жопы отрезал, и в окоп стащил. Ну, думаю, пожрём теперь по-человечески. Повару это дело притащил в блиндаж, а он мне и говорит, мол, беда! Ночью немец миной точнехонько в столовую угодил, и все казаны с кастрюлями осколками посекло, не в чем готовить! Ух, внучок, как же я тогда разозлился! Я был готов прямо в эту секунду взять лопату и броситься на немцев в рукопашку, но тут вспомнил, что в соседнем подразделении, что располагалось в окопах справа от нас, заприметил как-то огромную чугунную сковороду. Обрадовался. "Не ссы" -говорю повару-"Будет тебе сковорода. Разделывай пока эту оленью сраку, а я в соседнее расположение метнусь". И побежал тут же, но перед этим махнул полный стакан самогона, что на столе в блиндаже стоял. Мне его вкус тогда странным очень показался, и как впоследствии оказалось, неспроста. Но я тогда решил не заморачиваться, выпил да и побежал вприсядку по окопу. Долго бежал, я тогда помню еще повторно охуел от того, сколько же мы тут траншей этих нарыть умудрились. Прибегаю к соседней роте в расположение, а они там сидят со злыми мордами, и так злобно на меня смотрят, будто я у них украл чего-то. "Иди откуда пришел" -говорят-"Нет у нас для тебя ни самогона, ни сигарет, вообще ничего не получишь, самим мало". Понимаю я тут, что сковородку они мне и подавно не выдадут. Ну я сделал вид, что просто гуляю, а сам в блиндаж метнулся, смотрю - лежит родименькая на столе, да такая большая, красивая, точно - целая оленья жопа за раз поместится. Ну я ее скомуниздил по тихому, и под ватник спрятал. Бегу обратно. 

И тут снова загрохотало что-то, я упал, голову руками прикрыл, да понимаю вдруг, что грохочет не от обстрела, а то в животе моем война началась. Самогон таки оказался испорченным. Пучить начало внучок так, что чуть глаза из орбит не повыскакивали. Вскакиваю и бегу по окопу в наше расположение, одной рукой сковороду на груди придерживаю, другой за задницу держусь, кабы дно не вырвало ненароком. Тут ручка от сковороды во внутренний карман ватника попала, и задачу мою облегчила, так как теперь не требовалось ее придерживать, сама спокойно на груди лежала и не выпадала. Я обрадовался, сразу двумя руками жопу зажал, и бегу в сортир. Можно было, конечно, навалить прямо в окопе, но это у нас не одобрялось и строго каралось. А я тем временем добежал уже до наших, бегу по окопу, а мне вслед смешки, мол куда спешишь, срать чтоли хочешь? А я им в ответ, да, хочу, а они снова смеяться. Это меня пуще прежнего взбесило, но я продолжал бежать, пока наконец не увидел вдалеке сортир. И в этот момент раздался страшный свист, и немецкая мина, точным попаданием проломила крышу сортира и взорвалась внутри, брызнув досками и говном во все стороны. 

Внучок, я так разозлился в этот момент, что аж обосрался. А обосравшись, пришел уже в полное, неконтролируемое бешенство. Вся злость, что копилась во мне эти недели, была окончательно сдетонирована именно этим попаданием блядской мины в наш заботливо построенный сортир. Не в силах сдержать свой гнев, я схватил торчащую из земли саперную лопатку, с криками "Убью, суки блять!" выпрыгнул из окопа. Тут меня бойцы наши схватили за портки, да попытались обратно затащить, да не тут то было - скинул я портки, и сверкая обосранными подштанниками бросился на немецкие окопы. 

Почему они сразу не стали стрелять-непонятно. Видимо, решили посмеяться над обезумевшим дураком, что в одиночку, обосравшись, бежит штурмовать целый укрепрайон с одной лопаткой в руках. Но это и была их ошибка. Я уже подбегая к их окопам, увидел, как немецкий офицер, на меня смотрит, руку вверх подняв, своим приказывая, мол, не стрелять, пусть бежит, дурачок. Ну а я бегу, машу лопатой, матерюсь во всю глотку, да говно из подштанников рассыпаю. До окопа уже метров двадцать. И тут офицер поднимает на меня свой автомат, и с ухмылкой выдает мне длинную очередь в грудь. 

Сам понимаешь, внучок, что все пули пришлись точнехонько в сковородку. Удары, конечно, были ощутимые, но выпитый самогон меня неслабо бодрил, отчего я лишь покачнулся, и продолжил с матом нестись на супостата. Ох, ты бы видел, внучок, как они там все побледнели. Офицер аж челюстью защелкал, когда увидал, что мне абсолютно наплевать на его выстрелы. Вскинул автомат, да всадил в меня еще одну очередь, а результат прежний - мне всё похую, я бегу как и бежал, а немцы тем временем пятятся потихоньку назад. Затрясло офицера, полез он в карман за новой обоймой, но в этот момент я уже в окоп спрыгнул и проломил этому паразиту морду лопатой. Рухнул он как подкошенный, а я время зря терять не стал, и начал лупить всю немчуру, что в зоне досягаемости была. И знаешь что, внучок? Они дрогнули. Дрогнули и побежали, истошно вопя от ужаса на своём, немецком, бросая оружие и пожитки. Брызнули из окопов в разные стороны, как тараканы, и тут же попали под огонь наших хлопчиков. А я продолжал остервенело бегать по окопам и лупить всех, кто там оставался. Сопротивления особо не встречал, до такой степени обосрались немцы, оттого что какой-то пьяный русский выдержал две очереди из автомата в упор, и пока я пиздил их лопатой, они лишь визгливо пищали и кричали "Mutter, mutter!!!" Чуть позже я наконец успокоился, и как раз наши молодчики, завидев издалека мой тактический успех, бросились в атаку и без каких либо препятствий заняли немецкие окопы. Окружили меня наши хлопцы, на руки подняли, да давай качать и подкидывать с криками "Урааааа!", да только недолго это продлилось, так как вонь от подштанников по прежнему никуда не делась. Смутился я, и пошел переодеваться, пока наши бойцы осматривали захваченные объекты и мародерствовали в немецких блиндажах. 

Этим же вечером, как дошли вести о нашем "прорыве" до командования, прибыл из Москвы лично Жуков и от всей души поблагодарил меня за такой подвиг. Вручил мне медаль и разрешил отпуск на десять дней. Домой съездил, отдохнул. Потом вернулся и продолжил воевать, и много еще историй было интересных, но все за раз не расскажешь, так что потом. Ну, будем! - с этими словами дед поднял бутыль с самогоном, выпил залпом остатки, и сотрясая воздух смачной отрыжкой, упал под табуретку и захрапел.