Паспорт

Я волком бы выгрыз бюрократизм.

К мандатам почтения нету.

К любым чертям с матерями катись

любая бумажка.

 Но эту…

Я достаю из широких штанин

дубликатом бесценного груза.

Читайте, завидуйте,

 я — гражданин Советского Союза.

1929, Владимир Маяковский, Стихи о Советском Паспорте

В один хмурый и холодный апрельский день я стоял в битком набитом, душном вагоне электрички, зажатый между двумя пышками. Листая ленту новостей я вдруг наткнулся на следующий заголовок:  

“Национальный парламент после многомесячных обсуждений принял закон о реформировании правил мобилизации.” Правила учета годных к военной службе мужчин были ужесточены. 

 Как только я его прочитал, меня пробрало холодом… В глазах начало темнеть, и пол вагона начал уплывать под ногами. Также сообщали, что новый закон вступает в силу даже на территории Польши. Всем моим телом постепенно овладело немое бессилие. К счастью, две прочно прижатые ко мне с обоих сторон пани поддерживали меня в вертикальном положении. Что сказать!? Этот закон как кирпич на голову свалился! 

Пять лет назад я в панике рванул с места, как только мне пришла повестка. Я не горел желанием загреметь в армейку и думал только о том, как  спасти свою собственную шкуру. 

В конце концов я решил залечь на дно в польской глубинке.

Здесь я чувствовал себя  в полной безопасности, твердо убежденный, что длинные щупальца военкомата бессильны настичь меня в таком захолустье. Втихаря я надеялся, что на родине про меня уже забыли и мое дело  затеряли где-то в архиве, не успев оцифровать и закинуть в национальную базу данных. 

Я не жалел усилий в попытке скрыть свою настоящую идентичность: выучил новый язык,  предав забвению свое прошлое… 

Я практически собрал себя заново, начав обустраиваться на чужбине, которая должна была стать для меня новым домом: учился в колледже, завел парочку друзей. С начала понемногу подрабатывал, но в конце концов нашел работу по специальности, копил сбережения.

Убаюкивая себя радостной  иллюзией моей новой жизни за бугром- вдали от цепких когтей военкомата; я жил в кредит, не осознавая этого. 

Существование человека без действительного удостоверения личности, разумеется, не  соответствовало действующему законодательству республики Польши.

При мысли о предстоящей встрече с работодателем меня пробирала дрожь: законопроект прогремел на первых полосах местных газет. Что скажет шеф о моем незавидном положении?  Я почти физически ощущал его суровый взгляд и сжатые губы. Затем я представил, как он прямо спрашивает меня: "Пан S., когда истекает срок действия вашего паспорта? Здесь нам нужны люди с действующими документами, это Вам, полагаю, известно. Как я могу заключить из личного дела, срок действия Вашего паспорта скоро истекает, пан S." 

Сегодня утром, когда я заваривал себе растворимый кофе на кухне фирмы, мне довелось невольно уловить обрывки разговора двух  коллег. Они оживленно что - то обсуждали,  не подозревая, что я стою практически рядом, скрытый лишь пеленой сигаретного дыма:

”Пану S., наверное, придется вернуться на Родину. Срок действия его паспорта скоро истекает." 

"Пан S. был хорошим коллегой,  

но долг есть долг. От военной службы невозможно уклоняться вечно. Надеюсь, он будет верно служить своей Родине."

  Мои польские друзья, замечательные люди, со временем так полюбившиеся мне, - после обнародования нового закона стали странно отстраненными и сдержанными. Они явно не ожидали такого развития событий.     

Неужели нашей дружбе суждено было закончится по истечению срока действия моего паспорта? Я вопросительно смотрел на них, но они все чаще избегали моего взгляда и переводили разговор на другие темы. С каждым днем дата истечения срока моего паспорта неумолимо  приближалась и наши отношение становились все прохладнее. Было ли это лишь совпадением?

Без своего национального паспорта, на который я ввиду новых обстоятельств смотрел с благоговением, жизнь моя зашла бы в тупик.. С трепетом я листал темно-синюю книжечку с заветным гербом и национальными узорами, и на сердце становилось все тяжелее.

 Кто я - с недействительным паспортом? Недействительный человек, вне рамок устоявшегося  законодательства ? На что я еще гожусь, беспаспортный? Но что винить судьбу - сам виноват… Я смотрел на свой паспорт как на нечто  само собой разумеющееся; не ценил каждый момент, держа в руке этот бесценный документ, полагая, что могу продлить срок его действия, как только мне заблагорассудится.

А теперь бы за эту  тёмно-синюю корочку я бы горы свернул, да кишка тонка. 

Кто может искренне гордиться тем, что уклоняется от призыва? Я точно не могу. 

Я стараюсь не зацикливаться на своих собственных несчастьях, зная, что другие, несомненно, сталкиваются с большими трудностями. Джеймс Таггерт сказал бы, что эгоистично сосредотачиваться только на своих проблемах и не учитывать страдания других. На самом деле, я не читал книгу целиком, а только немного пролистал ее. Если я правильно помню, ее написала Айн Рэнд. Она, должно быть, действительно думала об общем благе, а не только о своем собственном благополучии.

Идея служения общему благу мне не совсем чужда, уверяю вас.

Однажды я хотел сделать пожертвование нашей армии, которая оказывает ожесточенное сопротивление врагу. К сожалению, банковская транзакция не прошла.

В другой раз я написал хвалебный пост для социальных сетей. Он был о моих соотечественниках и их достижениях под мудрым руководством нашего президента. К сожалению, я больше не могу его найти.

 В школе нас учили, что национальный паспорт - это то, что определяет человека и позволяет ему с уверенностью смотреть в будущее. Это гораздо больше, чем просто бумажка с печатью: это символ признания и принадлежности. Ты - часть коллектива и выполняешь важную функцию. Наше национальное паспортное агентство выдает эти удостоверения личности, и граждане носят их с гордостью. 

  «Паспорт -это  символ чести и достоинства нашей нации, свидетельство принадлежности к великому народу, чья слава гремит во всех концах мира», — уверяли нас наши учителя. “Эта, казалось бы, неприметная темно-синяя книжечка обладает огромной силой: она наделяет своего владельца истинной идентичностью гражданина нашей страны и пробуждает в нем глубокое чувство политической миссии. Это щит против наших врагов, которые стремятся подорвать нашу национальную культуру», - торжественно и серьезно провозгласил наш президент во время своей последней речи, окруженный бесконечной, однородной человеческой массой, которая простиралась перед ним, как ревущий океан.

Короче говоря, срок действия моего паспорта истёк. В результате этого мой трудовой договор был расторгнут без выходного пособия. Работодатель пожал мне руку и пожелал счастливого пути на Родину. 

Я пытался найти убежище у друзей, но они все время отговаривались, и, в  конце -концов, мне пришлось отказаться от этой идеи. Некоторые из знакомых внезапно уезжали, других навещал дядя из Албании, у третьих случился нешуточный потоп от соседей снизу. Сам не понял, как это могло произойти.

Вскоре мой банковский счет был заморожен на неопределенный срок, а договор аренды- расторгнут. Мне дали неделю на освобождение помещения.

“Вам нужно вернуться  на Родину, пан S.,  Вы не можете больше здесь оставаться», - сказал мне мой арендатор - хмурый, краснолицый мужчина с глубокими морщинами. Он достал пожелтевшую фотографию и с гордостью показал ее мне. Это был его отец - храбрый солдат польской дивизии вермахта, который отдал свою жизнь за славу и честь. И я бы мог  последовать его примеру: домовладелец  улыбнулся по-отечески и положил свою волосатую, жилистую руку мне на плечо.

 «Пора выполнить свой долг, сынок». 

 Мысль о возвращении на Родину и связанных с этим последствиях была для меня невыносимой. Я был в отчаянии, но я все же хотел жить и ждал чуда… Ждал, что кто-то протянет мне  руку помощи в моем бедственном положении. Пока что я не осознавал, что доверять   больше некому, и я могу положиться только на себя.

Уклонистов от призыва быстро и решительно выдворяли с территории Республики: один указ лишал нас права на проживание, и мы объявлялись подлежащими немедленной депортации. Нас, таких как я, запихивали в товарные вагоны и под вооруженным до зубов конвоем везли прямиком на линию фронта.

У меня было немного стейблкоинов и, возможно, один или два альткоина в моем горячем кошельке, к которым у меня всегда был доступ.  Но особо много не было  у меня монет этих. Какая-то  мелочь, сущие копейки, оставшееся после “кораблекрушения.” К счастью, польские власти не имели возможности  замораживать такие активы. 

Потеряв квартиру и доступ к финансовой системе, я решил обосноваться в моём старом чёрном Volvo, который был припаркован на неприметной стоянке на окраине города. 

 Мой универсал видал лучшие времена. Несколько лет назад я откопал его на свалке металлолома. Ржавое корыто уже было собирались пустить в расход, но я попросил мне его уступить за 1000 злотых. Сиденья были просевшие и засаленные, но вполне комфортабельные. Шведское качество, как-никак.  В общем-то, крыша над головой, да ещё и на колёсах! 

На разложенных задних сидениях  я обустроил себе более-менее сносное спальное место. Спереди громоздились мои скромные пожитки: шмотки, пара книг Джордана Петерсона, сборник эротических рассказов с иллюстрациями, немного подсохший кактус, новый набор для выращивания псилоцибиновых грибов, кастрюля с цветочным узором, деревянная миска, жестяная кружка, столовые приборы из алюминия и старый советский примус, который я использовал для отопления и приготовления пищи.

 Из квартиры я многое взять с собой не смог, так как мне нужно было оставаться все время на ходу.

Мои дни проходили довольно однообразно. Просыпался я рано, как только первые лучи солнца проникали сквозь лобовое стекло. Разжигал примус, заваривал себе растворимый кофе и подогревал несколько бобов из консервной банки. 

Остаток дня я шлялся по окрестностям в поисках чего-то съедобного, ухаживал за грибницей, или оставался в машине и проводил время за чтением книг,  рекомендованных Джорданом Петерсоном.

 Вечерами, когда наступала темнота, в машине становилось прохладно и тоскливо. Мне приходилось экономить топливо и я старался не разжигать примус без особой надобности. Я выпивал кружку грибного чая и втискивал себя в свой спальный мешок.  Часто я подпрыгивал ночью в холодном поту и бился лбом об потолок: охваченный паникой. 

Мне казалось, что мой Volvo срывается  с земли и уносит меня  в беспросветную бездну, и я остаюсь заключённым в этом алюминиевом гробу навеки, 

приговорённый к вечному скитанию по вселенским просторам. С колотящимся сердцем я представлял себе, что теряю гравитацию и уплываю в открытый космос…

 Мой покой часто нарушала группа школьников,  проходивших мимо стоянки: неподалеку  было учебное заведение. Смеясь и кривляясь, 

они обходили мою машину кругом; стучали по стеклам и отпускали едкие шутки по поводу внешнего вида моей повозки.

 Однажды один из них выкрикнул писклявым голосом: “Это что за катафалк здесь припарковали!?” 

В ответ - смех или скорее конский ржач, потом стук.

 “Пацаны, там внутри, походу, какой-то бомжара разместился”, крикнул другой малолетка, как только  меня разглядел.

 Я чувствовал себя коровой, которую облепили назойливые мухи. Как бы я их не прогонял, они все равно возвращались.

 Один раз, увидев, что они снова  приближаются, я повернул ключ зажигания, вдавил педаль газа до упора на холостом ходу и мой Четырехцилиндровый взревел оглушительно. Звук был похож на вопль подстреленного картечью кабана, и жалкие щенки оцепенели от ужаса. Спотыкаясь, свора пустились наутек,  издавая нечеловеческие звуки. Я был вполне удовлетворен. 

Долго задерживаться в этом месте было нереально, так как мое 

“лежбище” привлекало слишком много внимания, да и запасы наличных денег начинали иссякать; становилось все труднее обменивать криптовалюту на наличные. Вылазки в центр города, где я рылся в мусорных баках в поисках остатков еды, становились все рискованнее.

Это была жизнь на самом дне общества - жизнь с недействительным паспортом…

Все это время я должен был остерегаться полиции, которая как стая свирепых псов охотилась на таких бедолаг, как я, и отправляла их в центры временного содержания под стражей для последующей депортации. 

С территории Польской Республики уклонистов начали быстро и решительно вытеснять: одним указом нас напрочь лишили права на проживание, и мы были объявлены подлежащими немедленной высылке. Таких как я, заталкивали  в товарняки и везли прямым рейсом до линии фронта в сопровождении до зубов вооруженного конвоя. Это был билет в один конец. 

 Мне  было просто необходимо срочно залечь на дно. С тяжёлым сердцем я попрощался с моим старым Volvo и закинув себе на плечо мой потрепанный рюкзак, в котором  было  собрано  всё самое нужное: примус, небольшой баллон с газом,  жестяная  кружка и последний урожай грибов. 

Пора было отправляться в путь. 

Густой дремучий лес, раскинувшийся как зеленое море, был моим единственным спасением. Он простирался более чем на сто километров через несколько воеводств - до самой Федеративной Республики Германии. Я нырнул в его чащу и двинулся на поиск убежища, которое защитило бы меня от капризов природы и посторонних глаз.

 Днями я бродил, пока не наткнулся на заброшенную лисью нору. Осторожно пробравшись через колючий подлесок, я проник в эту узкую пещеру и кое-как обустроился. Ягоды, грибы  и насекомые стали моей пищей. С каждым днем  я все больше терял человеческий облик.

 Я понимал, что в скором времени лисья нора не защитит меня   от ледяных ветров и лютых морозов: пережить холодное время года в этом месте не представлялось возможным. 

 Во мне начал зарождаться отчаянный план: сдаться властям в Германии, выдав себя за женщину. В Германии считалось некорректным и даже антигуманным, ставить под сомнение гендерную идентичность женщины,да и любого человека в целом. Но я всё-таки был как-никак мужик. 

Мне никак не удавалось смириться с мыслью о том, что я могу стать женщиной. Не скажу, что у меня было много опыта с женским полом, хотя и была не одна возможность наблюдать за ним в общественном транспорте, на работе и в других местах.  Несколько раз они даже окидывали меня взглядом и предпринимали попытки заговорить со мной.

Днями я сидел в своей норе, варил грибной чай на примусе, читал Петерсона и пытался осознать сущность женщины, которая до сих пор оставалась для меня чем-то непостижимым. Медленно я погружался в неизведанные глубины моего сознания.  Словами это не описать. С каждой кружкой грибного эликсира мои мысли становились всё более ясными. Я завороженно смотрел на танцующее пламя примуса и бормотал: “Женщина словно огонь, одновременно согревает и обжигает.”

Я долго боролся с собой, прежде чем осознал неизбежность этого шага. В конце концов, я должен был признать, что как мужчина я больше не смогу выжить - ни в обществе, ни в лесу.

Либо я умру от голода, либо меня растерзают дикие звери. Или же меня поймают лесничие и передадут властям.

В один из дождливых дней, когда пронизывающий ветер пробирал до самых костей, я принял решение. Так больше жить нельзя. Я был готов рискнуть и решиться на отчаянный шаг. 

Как жалкое насекомое, я вылез из своего лесного убежища. Мой внешний вид больше походил на огромного паразита, чем на существо, которое когда-то было человеком. С последними силами я выпрямился, стряхнул с себя ветки и листья, собрал свои жалкие пожитки и, оставив лисью нору, направился в сторону границы. Мне предстоял долгий и опасный путь через дремучий лес. Только там я мог заявить о своём праве быть женщиной, и меня бы восприняли всерьез. В Польше меня бы только осмеяли, если бы я сделал такое заявление. Затем мне разбили бы череп прикладом винтовки и бросили в товарный поезд для отправки на родину. Я слишком хорошо знал, как поступали с такими изобретательными хитрецами. 

Как медведь после зимней спячки, я вышел из лесной чащи в Германии. Человека во мне можно было распознать только при ближайшем рассмотрении.

Передо мной была деревня, и я направился туда. Проехало несколько машин, объезжая меня большой дугой. Смеющиеся дети прилипали своими дерзкими рожицами к стёклам, чтобы лучше разглядеть мою потрепанную физиономию. Взрослые таращились на меня с разинутыми ртами, гадая, что я за зверь.

На всякий случай большинство давили на педаль газа, чтобы поскорее убраться от греха подальше. 

Я едва проделал километр, как увидел, что в мою сторону мчатся пять полицейских машин: кто-то, должно быть, сообщил в полицию.

В сотне метров от меня они остановились и заняли позицию. Несколько снайперов в полной экипировке расположились за поперечно припаркованными полицейскими машинами. Из мегафона раздался голос: "Стоп! Ни шагу дальше, или мы будем стрелять!"

Я не знал ни слова по-немецки, но инстинктивно понял, что должен стоять. Меня охватила паника. Как я буду с ними общаться?

Я должен был дать им понять, что я человек. Но как? Моя одежда была рваная и грязная, волосы спутанные и немытые. Я выглядел как дикое животное, вырвавшееся из глубин леса.

Сделав глубокий вдох, я собрал все силы и закричал изо всех сил: "Proszę nie strzelać!"

Один из полицейских, должно быть, понимал по-польски, потому что наступила явная растерянность. Они переглянулись и что-то пробормотали между собой. Напряжение, казалось, постепенно спадало, уступая место некоторому недоразумению.

Одна полицейская машина медленно подъехала ко мне. Один из полицейских прокричал в мегафон не выходя из машины, 

"Положите руки на голову и медленно идите к нам."

Я сделал, как он сказал. Мое сердце колотилось в груди, как молот. Я не знал, что меня ждет и был готов к худшему.

“Кто вы?”

“Я… женщина из… Польши” - пробормотал я на своем ломаном английском.

Минуту царила тишина. За ветровым стеклом служебной машины можно было разглядеть две фигуры, ведущие оживленную беседу. Затем голос из мегафона раздался снова, на этот раз гораздо более мягче и дружелюбнее.

Теперь он говорил на чистейшем, отборном польском:

"Извините за эти ужасные неудобства. Нам сообщили о присутствии неопознанного животного... то есть человека, который... хм, должно быть, это была ошибка. Безусловно, грубая, непростительная халатность. Этот человек будет привлечен к ответственности за ложный вызов."

“Вам нужна наша помощь и поддержка?” - спросили меня.

Я объяснил, что несколько недель назад я заблудился в лесу и не смог найти дорогу назад. Они поинтересовались, хочу ли я, чтобы меня сопроводили обратно в Польшу, на что я ответил, что могу представить себе жизнь и в Германии. Они кивнули в знак согласия. Спросил, могут ли они отвезти меня в паспортную службу, так как я хотел зарегистрироваться в Германии и получить новые документы.

Я никогда не мог подумать, что немцы такие любезные, понимающие и отзывчивые люди. В Польше это было далеко не общепринятое мнение о западном соседе.

Так началась моя новая жизнь в Германии.

Имеет смысл ограничить свою женственность рамками государственных учреждений, размышлял я. Ведь только в общении с чиновниками и служащими я ощущал эту какой-то мере укорененную женскую идентичность.

Это был не трюк, не расчет, а выражение моей гендерфлюидности . В других сферах жизни я по-прежнему чувствовал себя мужчиной.

Многие исследователи проявили большой интерес к моей ситуации. Они видели во мне захватывающий пример многогранности человеческой идентичности. Однако были и скептические голоса, которые ставили под сомнение и критиковали это новое явление. Но их критика быстро утихла, и они полностью исчезли из поля зрения общественности.

Репортаж был опубликован в известной газете и вызвал большой резонанс.

Я стал послом людей с текучей гендерной идентичностью. Читал лекции, давал интервью и участвовал в конференциях. Моя история помогла другим людям понять и принять свою собственную идентичность.

Я был честен и не притворялся. В ток-шоу открыто говорил о себе и своем опыте. Моя история была услышана и вызвала всё больший интерес в медийных и академических кругах. 

Издательства предлагали мне книжные контракты, рекламные агентства хотели привлечь меня к своим кампаниям. Оказалось, что я не единственный человек с редкой гендерной идентичностью. Все больше людей давало о себе знать и делилась своим опытом. Примечательно, что большинство случаев были зарегистрированы в восточных частях Саксонии, Бранденбурга и Мекленбурга-Передней Померании.

Мои товарищи по несчастью в редких случаях могли предъявить действительные документы и в большинстве своем не говорили по-немецки; но все же все без исключения хотели остаться в Германии.

Для них по всей стране были созданы центры поддержки, и я сам был привлечен в качестве эксперта-консультанта.

Почему именно в этих регионах внезапно наблюдался такой рост числа гендерно-флюидных людей, до конца неясно.

С тех пор моя жизнь течет спокойно и беззаботно. Благодаря моим книжным публикациям, публичным выступлениям и работе в качестве эксперта-консультанта я смог сколотить немалое состояние.

Я женился на прекрасной женщине, с которой мы создали семью. У нас родились двое замечательных детей, которые приносят нам огромную радость.

Со временем я потерял интерес к теме "гендерной флюидности". Я переработал свой собственный опыт и почувствовал себя абсолютно комфортно в своей коже.

В конце концов я посвятил себя управлению своим состоянием и воспитанию детей. Я хотел бы привить им такие ценности, как семья, традиции и ответственность.