Партия живых

Я раньше думал, что стальные руки только в фильмах про супергероев бывают. Вот наивность, да?

Мы впервые встретились, когда мне было 16. Я даже не молодой, а совсем молоденький, он старше всего на годик. В колледже с Олегом учился, тот был его закадычным другом, маленький такой, хилый. На контрасте ещё выглядел так забавно: Лёня-то здоровый, хоть и низкий, басил не хуже Левитана. В пальто ходил и шестиуголке на манер Ленина, есть фотографии даже такие — он там стоит в этом своем обмундировании, держит в зубах трубку и щурится в камеру на фоне заснеженного Петербурга.

Лёня из наших был самым известным. Не сказать, чтобы у нас в партии было много знаменитостей - если у сторонних активистов спросить, то они про Ивана вспомнят да про Олега. Еще, конечно, есть в интернационале Алан Вудс, но это величина другого порядка, старая гвардия, его еще про Гранта можно спрашивать - благо пока дед здравствует и всё помнит. А в остальном - широкая известность в узких кругах, и этого было достаточно. Сейчас, разумеется, без медийности никуда, и плохо, наверное, что так никого известного наша партия и не воспитала...

Нелепо так всё это было. Я-то пришёл уже заряженный, неплохую базу прочёл: "Анти-Дюринг", "Государство и революция", "Преданная революция". А он постоянно хотел надо мной начальство какое-то взять. Меня всё время тянуло куда-то в "Прогрессивное": акселерационизм, модный тогда среди левых интеллектуалов, мир-система, которую марксисты так и не освоили, хотя и пытались - спасибо Борису Юльевичу. Вся эта опека мне тогда казалась лишней, вымученной: у Лёни был небольшой irresponsible despotism of the Bolshaya Sovetskaya Encyclopedia — мы так в шутку называли манеру левых усложнять предложения тяжеловесными конструкциями о классовой борьбе, научности учения Маркса и неизбежности наступления коммунизма — и из-за этого недуга он иногда напоминал советского бюрократа, принимающего очередную партию детишек в октябрята. И всё же была в нём какая-то едва ощутимая величина, неосознанно хотелось на него равняться - а может это была величина советской бюрократической машины, до сих пор давящей своим авторитетом...

Мы собирались в столовых на Восстания. Так вот и было: кучка подпольных революционеров, которых никто не признавал и даже не думал признавать, сидела по вторникам и четвергам в буржуазных заведениях, имитирующих советские, и все это на площади, названной в честь Революции. Выходишь - перед глазами размашистая надпись "ГОРОД-ГЕРОЙ ЛЕНИНГРАД" и обелиск в честь того же подвига. Особенно в мае хорошо, когда тут и там с вокзала бегут туристы, от которых передается ощущение конечности любых трудностей, и думаешь, что обязательно у вас всё получится, потому что исторически так заведено - прогресс всегда побеждает, хотя умом и понимаешь, что нет никакого прогресса.

Это было время нашего рассвета, когда все сводилось к борьбе за умы. Тут и там плодились марксистские кружки, странички в соцсетях паразитировали на советском наследии, всюду появлялись стены текста с критикой N-ной политической позиции. Нам казалось, что достаточно выработать программу, которая задела бы нерв простых людей, и тогда мы обязательно победим: народ с нами, потому что мы с ним, а мы с ним, потому что он с нами.

Как сейчас я помню то утро, когда стало понятным, как нелепо то, чем мы занимались. Еще за пару месяцев до этого я сказал, что мы ничего не изменим, но само заявление позиции - уже политический акт. Оказалось, что я был прав, и многим заявление стоило дома и свободы. С улиц политика стеклась в тюремные камеры, из которых ждут новых писем. И зачем нужны были эти заумные концепции, дискуссии, ридинги, если в конечном итоге всё пришло к циркуляции двух идей без малейшей доли рефлексии? Ведь все пришло к "Гойде", потому что сама "Гойда" - это такой нелепый способ сказать фразу "Прочитайте с выражением" без уточнения того, что именно надо выражать.

В какой-то момент оказалось, что и стихи мои — гойда, и куцеватый либерал кричит гойду: все мы завываем гойдой, перекрикивая ей взрывы, свист пуль и стоны солдат.

Ежедневно мы пытаемся вырваться из этого порочного круга, сказав или выдумав что-нибудь эдакое, что-то, что заставит всех вокруг потрогать то реальное, которое мы потеряли. Мы говорим, говорим и говорим, а изо рта льется одно и то же, и никак не получается достучаться до людей, выразить то, что лежит на душе, не выражая попутно непонятное “Ничто”. Может, это потому что мы и сами не знаем, что на душе лежит?..

Тяжело, конечно, все это вспоминать. Умом ты понимаешь, что ничего вы сделать не могли, а все равно ежедневно гложит ощущение, что во всем виноват ты, потому что не остановил, не предотвратил, не сопротивлялся, а если и сопротивлялся, то недостаточно. Все вокруг завывают от радости, а ты вспоминаешь, как он пришёл на партсобрание: улыбчивый и веселый, на руке гипс.

-Ну чего, как твоя рука?

-Ну ничего, штырь железный поставили.

-Теперь сопротивляться легче будет – вон даже руки стальные.

И все смеются, да и сам ты смеешься, хотя и не знаешь почему.

Каждый раз, когда его ловили, он выходил с какой-нибудь травмой. Сотрясение, перелом, ушиб. И на каждой фотографии из автозака он абсолютно спокоен – как будто так и должно быть: только этим и добывается правда.

В 2021 году всю московскую ячейку поглотил энтризм. Все массово вступали в комсомол, откуда даже увели двух РРП-шников, из-за чего на меня обиделись состоявшие в РРП знакомые. Леня к тому времени перебрался в Москву – учиться поехал.

Через какое-то время в Москве загремела дискуссия. Кто-то что-то с кем-то не поделил, и в итоге было решено провести общепартийное обсуждение энтризма. В Петербурге на это реагировали с улыбкой: “Москвичи борются за главенство в комсомоле, который и так наш – скоро наиграются в бюрократию и все будет по-старому”. У нас на то были причины: энтрироваться нам было особо некуда, местное отделение официальной компартии нас недолюбливало, хотя на собраниях иногда и появлялся странный мужичок из местного комсомола.

Уже в феврале 2022 в сети вышло видео с подзаголовком: “Выступление наших товарищей”. Сначала видны лишь коленки оператора. Когда камера поднялась, в кадре возникло обычное помещение для конференций, примечательное, пожалуй, только плакатом: “Ленин 150”. На черных стульях для слушателей сидят какие-то парни, копаются в технике. Между рядов проходят два молодых человека, идут к столам, за которыми должны сидеть выступающие. Один из них – зализанный парень в черном костюме – посоветовавшись со вторым, начинает басить:

-Товарищи!

Возникла секундная тишина, люди, разговаривавшие между собой, оглянулись на источник звука. Один из присутствующих, шедший куда-то, неуклюже споткнулся.

-Я хочу сказать одну важную вещь. Сейчас моих товарищей не допускают. Непонятно по каким причинам.

Он говорит спокойно, размеренно.

-Я считаю это нарушением принципов демократического централизма. На этой конференции я считаю важным – Тут он стал говорить громче – Обсуждение антивоенной позиции. Мы интернационалисты, потому что коммунисты, и коммунисты, потому что интернационалисты. Я считаю это намного более важным, чем обсуждение гугл таблиц. Мы должны проявить решимость. Да здравствует пролетарский интернационализм. Это все что я хотел сказать.

Они начинают уходить. Через громкоговоритель звучит уставший голос женщины: 

-Товарищи. Я понимаю, что атмосфера сейчас немножечко напряженная, но я напоминаю, что данная конференция предусматривает совершенно другой формат. Те, кто захочет обсудить внешнеполитическую обстановку, смогут выставить свои прения в формате, который предусмотрен регламентом.

Какое-то время в зале ощущается мельтешение. Один из сидящих шутливо сказал: “Что там, война что ли?”, в ответ на что все в зале начали гоготать и смеяться: “Гы-гы-гы”.

Под видео подпись: руководство исключает из Комсомола сторонников антивоенной позиции.

Я ещё был партийным, когда мы встретились в последний раз. Он тогда уже переехал в Москву и приехал в Питер на каникулы. Мы встретились на Восстания, пожали руки. У нас тогда происходило объединение с другой организацией, к которому я относился скептически: оно сопровождалось интрижками от моих старых знакомых, о которых я тактично молчал – все это дела давно минувших дней, которые, впрочем, оставили свой отпечаток на моих отношениях с некоторыми людьми.

Леня вдохновенно рассказывал про интернационал и Алана Вудса, про странности в дискуссиях об объединении – они почему-то хотели все организовать так, чтобы их часть не состояла в интернационале – рассказывал про их пятиминутки ненависти в ВУЗе. Его успели отчислить, а он успел восстановиться, и весь этот круговорот борьбы, казалось, никогда не закончится…

В последний раз я о нем услышал из новостей:

“На войне погиб создатель профсоюза “Ученик” Леонид Ш.”.