Параллель 4 глава

На следующем уроке всё повторилось. Тот же холод, та же стена. Я вошел в аудиторию последним и замер: на моем столе, прямо по центру, лежал тот самый пластырь. Чистый. Неиспользованный. Возвращенный с молчаливым презрением.

​— Ха... За что... — выдохнул я, и в груди вспыхнуло обжигающее пламя обиды. Я скомкал пластырь в кулаке и запихнул его глубоко в карман. «Всё. Хватит. Ноги моей больше не будет на его уроках. Пусть подавится своим одиночеством».

​Рори сидел рядом, его руки всё еще дрожали. Я не мог на это смотреть.

​— Эй, слушай меня, — я придвинулся к нему, закрывая нас от взгляда Аллана. — Рококо — это просто. Смотри на эти линии, это как кружево...

​Я начал шепотом объяснять ему материал, ведя пальцем по репродукции. Рори начал вслушиваться, его дыхание постепенно выровнялось, а в глазах забрезжило понимание.

​— Рори, начинай, — бросил Аллан из-за стола.

​Рори начал говорить, но очень тихо. Аллан всё так же стоял неподвижно.

​— Да всё, достаточно... В следующий раз говори громче, — он поставил оценку в журнал и продолжил объяснять материал.

​Я вздохнул с огромным облегчением.

​— Видишь? Ты всё знаешь, — я ободряюще похлопал его по плечу, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия.

​— Это всё делайте после уроков, но не при мне, — ледяной голос Аллана разрезал воздух. Он смотрел прямо на нас. — На уроках должна быть дисциплина. Следите за своими нежностями...

​Я почувствовал, как ярость выталкивает меня со стула. «Нежности?»

​Я встал, глядя ему прямо в глаза.

​— Учитель Аллан, — мой голос дрожал, но не от страха, а от кипящего гнева. — Я не вижу ничего плохого в том, чтобы поддержать друга. Я внимательно слушаю ваш урок и отвечаю на вопросы. Могли бы вы обращаться ко мне и к моим чувствам хоть с каплей уважения?

​Он открыл рот, чтобы что-то ответить, его взгляд полыхнул холодным огнем...

​Но неожиданно для всех он осекся.

​Вместо того чтобы продолжить спор или выгнать меня вон, Аллан вдруг резко отвернулся к окну. Его плечи, до этого напряженные как струна, вдруг бессильно опустились. Он смотрел на серые потоки воды за стеклом, и этот жест выглядел так, будто он внезапно сдался или увидел там что-то, что заставило его полностью забыть о моем существовании.

​— Уважение... — тихо пробормотал он про себя.

​Я сел обратно, но внутри всё продолжало дрожать от напряжения.

Позже, когда мы уже разошлись по домам, эта сцена из университета не шла у меня из головы. Я сидел у себя в комнате, поджав ноги, прямо на широком подоконнике, куда было небрежно брошено мягкое, пушистое одеяло. За стеклом моросил бесконечный дождь, размывая огни вечернего города, а в стекле отражалась моя собственная задумчивая физиономия. Рядом на подоконнике валялась пара моих свежих зарисовок с недавними набросками.

У меня была такая черта: когда кто-то вёл себя из рук вон плохо, ожесточённо или закрыто, я никогда не мог просто отмахнуться и сказать «он просто козёл». Меня всегда манило другое — попытаться докопаться до сути, понять, почему человек дошел до такой жизни. Какая невидимая боль или трещина заставляет его выстраивать вокруг себя эту ледяную стену?

Я крутил в пальцах простой карандаш, глядя в темноту за окном, и вспоминал лицо Аллана. В его глазах не было банальной спеси или самодовольства — только глухая, выжженная пустота и надлом, который он отчаянно пытался скрыть за маской тирана. Почему он так срывался из-за обычной учебной книги? Почему звонок телефона выбивал его из колеи так, будто земля уходила из-под ног?

Эта загадка цепляла сильнее, чем любые картины по истории искусств. И хотя днем я клялся себе больше никогда о нем не вспоминать, сейчас, в тишине пустой комнаты, я поймал себя на том, что пытаюсь разгадать чужие тайны.

....

В учительской пахло старой бумагой, застоявшейся пылью и остывающим горьким кофе. Аллан сидел у самого края массивного стола, даже не притрагиваясь к своей чашке. Его бледные пальцы нервно, с какой-то механической тревогой перебирали уголки исписанного журнала.

— ...Ральф. Славный парень, — донесся до него голос коллеги по кафедре. — Единственная настоящая радость на всем потоке, вы же его прекрасно знаете, Аллан?

Аллан даже не поднял головы, продолжая смотреть в одну точку. Но само это имя — «Ральф» — отозвалось внутри резкой, почти физической болью, заставив сердце пропустить удар.

— Нет. Не помню такого, — отрезал он сухо, и собственный голос прозвучал жестче и суше, чем шелест опавших листьев за окном.

А на следующий день реальность для меня словно раскололась.

Когда я вошел в аудиторию, воздух казался свинцовым. Я чувствовал себя так, будто меня переехали катком.

— Ральф, ответьте тему, — бросил Аллан холодно и бесстрастно, даже не удостоив меня взглядом.

Я начал медленно подниматься из-за парты. Каждое движение давалось с невероятным трудом, словно на мои плечи навалили многотонную бетонную плиту. Голова низко опущена, плечи сведены так судорожно, будто я отчаянно пытался сжаться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Я стоял, тупо глядя на собственный носок ботинка, и молчал. Внутри стояла звенящая, мертвая тишина.

— Ральф? — Аллан наконец поднял голову, и в его голосе прорезалась опасная, колючая резкость. — Я жду ответа.

Я медленно выпрямился и поднял глаза. Аллан замер на полуслове, словно споткнувшись о невидимую преграду. На него смотрела абсолютная пустота. В моих глазах больше не осталось ни упрямого огня, ни той живой, искрящейся ярости, что согревала меня раньше. Казалось, перед ним стоял призрак — человек, который не спал и не жил уже целую вечность.

— И вы имеете наглость требовать уважения к себе, когда даже не удосужились выучить урок? — его голос сорвался на ядовитый, почти обиженный шепот, полный едкой горечи. — Тему, которую с закрытыми глазами ответит любой первокурсник!

По рядам пробежал сочувственный шепот. Но я даже не вздрогнул. Губы сами собой, через силу, противно и жутко растянулись в бледную, надломленную улыбку.

— Прошу прощения, учитель Аллан... — мой голос звучал тихо, плоско и чужой калеченной записью. — В следующий раз... я обязательно выучу.

Аллан с резким, злым стуком захлопнул журнал.

— Мне совершенно неинтересно, выучите вы что-то или нет, — бросил он с отвращением, демонстративно отворачиваясь. — Садитесь на место.

Дни потекли как в лихорадочном сне, превратившись в серую, липкую массу. Утро сменялось вечером безлико и глухо. Я перестал чувствовать вкус еды, перестал замечать разговоры вокруг.

Помню один из таких вечеров. Я вернулся домой, тяжело шагнув в комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и я тут же, не раздеваясь до конца, резко щелкнул замком на двери своей комнаты — дважды, до щемящего металлического звука. Заперто. Теперь никто не войдет. Никаких криков, никаких упреков, никакой фальши.

Я осел прямо на пол, прижимаясь лбом к холодной стене, а потом долго-долго сидел в темноте ванной комнаты. Вода в ванной набралась доверху, поднимая клубы густого, удушливого пара. Я погрузился туда прямо в одежде, чувствуя, как ткань намокает, тяжелеет и липнет к телу. Горячая вода обжигала кожу, но внутри меня всё равно оставался ледяной, неотапливаемый колючий погреб. Я смотрел стеклянным, расфокусированным взглядом в одну точку на кафельной плитке перед собой, и время потеряло всякий смысл. Часы текли сквозь пальцы, а я всё сидел неподвижно, не в силах вынырнуть из этого оцепенения.