Flagorneur

Солнце врывалось в распахнутые настежь окна неловкими, жадными лучами, хватая края столов и неуклюже стекая расплавленным мёдом. Полуденное солнце имело свой, особенно тёплый оттенок. Стол в мастерской завален изобилием тканей, волосы мастера зачёсаны назад витиеватым обручем, мягкий взгляд зелёных глаз спрятан за желтоватыми линзами увеличивающих очков. В воздухе пахло свежей выпечкой, деревом и чем-то цветочным, едва уловимым, потерявшим название в многообразии ароматов, что Шарль коллекционировал так же трепетно, как секунды, проведённые на трассе. Росчерк солнечного света выхватывал из полумрака мастерской струящееся полотно небесно-голубого шёлка, разливающееся по столу до самого пола водой, застывшей в движении. Леклер склонился над ним, задумчиво перелистывая эскизы новых набросков в телефоне, когда в дверном проёме появилась знакомая фигура. Макс не шёл, скорее брёл от самого коридора до всегда раскрытых нараспашку дверей. Он скользнул внутрь не как гость, но как человек, тащущий на плечах всю надежду мира, сложенную в мешок чужих ожиданий и перманентного недовольства собой. Тёмный мобильный глухо стукнулся о деревянную столешницу, и по комнате поползла вибрация от приземления, смешиваясь со звуком волн за окном.

— Хей, — улыбка Леклера расцвела мгновенно, будто её и не прятали за хмурой сосредоточенностью и погружением в рабочий процесс. Он приподнял голову, ловя отражение голландца в стекле, а затем и живым взглядом, чувствуя, как тепло разливается по груди от одного только его присутствия.

— Хей, — голос Макса сел, оттого слова он скорее прохрипел, чтобы шелест звука просочился в пространство комнаты, оседая на шёлковых складках. Мужчина опустился на край стола, не глядя, куда садится, и плечи его обвисли, позволив взбухнуть венам на расслабленных руках. Сигнал, что спокойствие исключительно внешнее.

Густые брови сошлись на переносице, серые глаза моментально закатились под веки, грубые ладони обречённо, резко растёрли лицо, в призрачной попытке привести себя в чувство, сдёрнуть с себя кожу и остаться совершенно нагим в пространстве любимого, спокойного места. Шарль отложил ткань. Медленно, почти церемониально снял очки, словно прощаясь с работой и вынуждая её подождать. Тонкая, тяжёлая оправа опустилась на стопку выкроек, и в несколько коротких шагов оказался между раздвинутых коленей голландца. Ткань его свободной рубашки мазнула по коленям Макса, оставляя едва уловимый след фантомного прикосновения.

— Выглядишь замученным, — голос его обволакивал. Тёплый, с той особенной бархатистой хрипотцой, что Макс готов был слушать даже в адском котле.

Ферстаппен смотрит, как тонкие пальцы пианиста поднимаются по его груди к плечам, поправляют съехавший ворот белой хлопковой футболки и, кусая кожу шеи прохладными прикосновениями, достигают щетинистых щёк. Макс искренне удивляется удовольствию, которое испытывает от простого прикосновения. Это всегда работает только с ним. Только с этими руками. Поймав одну из ладоней, голландец позволяет себе повернуться, прижавшись колкими губами к раскрытой ладони, и оставить на ней несколько долгих, вдумчивых поцелуев. Большой нос касается подушечек пальцев, и Шарль самыми кончиками обводит горбинку, не стараясь вырваться из этого желанного плена. Колкие, сухие, но такие тёплые губы голландца мазнули по бархатной коже снова. Макс вдыхал запах бархатной, ухоженной кожи, что-то такое особенное, что всегда принадлежит только Шарлю. Кислая вишня, покалывающая в гортани от одной только мысли о ней, и сладкая, забивающая лёгкие и голову ваниль, не доводящая до головокружения, но равномерно вплетающаяся в вишнёвый взрыв, ощущающийся первее и острее. Смесь, от которой дрожал живот и мурашками покрывалось всё тело.

— Попробуй послушать как орёт лишённая своей золотой ложки женщина и всё поймёшь, — закатывая глаза от одного лишь воспоминания бормочет куда-то в бархатную кожу мужчина. Голос его сочился усталостью, но в нём уже прорастала та лёгкая колкость, что Шарль так любил.

Леклер закусил губу, стараясь не рассмеяться. Ему всегда было искренне забавно, с поведения женщины, чей возраст превышает их почти на десятилетие. Но тщетно, стоило Максу с вызовом вздёрнуть подбородок насмешливо приподнять одну бровь, как заслон сдержанности порвался марлевой тряпкой, с оглушительным треском. Смех вырвался наружу, искренний, лёгкий, заполнивший мастерскую до краёв. Сначала один, несдержанный, искренний, а следом за ним и второй, более тихий и спокойный, с нотами вынужденной сдержанности.

— Прости, — наконец выдохнул Шарль, наклоняясь и оставляя несколько коротких, едва ощутимых поцелуев на губах голландца. Каждый из них был как глоток воды, попавший в горло спустя часы мучительной жажды. Макс прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него оттаивает напряжение, медленно выскальзывает из шеи и плеч, растворяясь в воздухе, вылетающем сквозь оконные рамы.

Мастерская снова замерла в плотном вечернем воздухе. Мягкие солнечные лучи всё ещё скользили по тканям и стёклам телефонов, отбрасывая солнечные зайчики на стены и потолок. Оставленный конвертик со свежей выпечкой одиноко ютился в самом углу длинного стола, наполняя пространство тонкой нитью своего насыщенного пшеничного аромата. Они замерли, прижавшись лбами друг к другу. Дыхание смешалось, став общим. Макс изучал удивительное сочетание цветов лазурной радужки с таким искренним любопытством, словно могло что-то измениться. Шарль скользил согревающимися ладонями по затылку и плечам Ферстаппена, стараясь повторить нервные перебеги чужого зрачка из стороны в сторону. За окном шумело море, и этот звук вплетался в тишину комнаты, делая её живой.

— Я свободен несколько часов, — руки Макса занимают привычное место на талии Шарля, поправляя края рубашки и время от времени скользя под ткань, чтобы коснуться обнажённой кожи подтянутого торса. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по телу монегаска пробегали мурашки, рассыпаясь по позвоночнику огненной россыпью.

Шарль прижался щекой к чужой челюсти, медленно соскальзывая ниже и прячась в сгибе шеи. Он мог стоять так вечно. Чувствовать, как бьётся под кожей пульс Макса, как напрягаются мышцы, когда голландец делает вдох. Запах металла и скорости, смешанный с дорогим одеколоном, бил в голову грядой многолетних воспоминаний, парализуя мысли и ощущения. Словно они снова в своих болидах, снова мчатся на сумасшедших скоростях, успевая думать о том, что они достаточно далеко от всех, чтобы устроить свои глупые танцы прямо впереди всего пелетона. Меняться позициями каждые пару поворотов и как бы невзначай пропускать друг друга там, где стоило бы плотнее защищаться. Да, им определённо стоит время от времени соревноваться в чём-то кроме гонок, иначе они оба станут нездорово этим одержимы.

— Хочу в море, — выдохнул наконец Шарль, распознавая приглашение в словах Макса. И монегаск охотно прозвучал таким же шифром, пряча немую мольбу: «Я хочу спрятаться так далеко, где нас не найдут», в простое предложение. 

Шарль вообще давно привык, что Макс говорит практически не спрашивая. Предлагает, соглашается, рассуждает и лишь иногда, в самые редкие и удивляющие гонщика «Феррари» моменты, задаётся вопросами. Он не знает точно, виной тому нежелание признать своё отсутствие знаний в каких-то вопросах или это просто способ донести свою точку зрения «по-Ферстаппеновски», но Шарлю нравилось. Нравилось так сильно, что иногда он задавался вопросом: не эгоистично ли это? На любые просьбы Леклера ответ всегда был один, менялась лишь формулировка: «хорошо», «сделаю», «закажу», «куплю», «привезу», «передам» и ещё миллион простых, но так приятно греющих душу слов, означающих что-то до дрожи под рёбрами интимное. 

— Я предупрежу, что мы подъедем, — Шарль думает, что ему стоит добавить эту формулировку в список, звучит так же горячо, как и остальные. Ладонь Макса поднялась мягким поглаживанием по спине, зарываясь в мягкие волосы на затылке. Пальцы перебирали пряди, наматывали на них время, останавливая мгновение.

— Прямо сейчас? — Шарль отстранился ровно настолько, чтобы заиметь возможность встретиться со штормовыми глазами. Он состроил самое невинное выражение, приподняв брови, и Макс хмыкнул, чувствуя, как внутри него разливается что-то тёплое, почти забытое за последние дни.

— Почему нет? — пожал плечами Ферстаппен, подыгрывая этой маленькой драме. Он любил, когда Шарль вот так притворялся удивлённым, хотя прекрасно знал, что может вывернуть в свою пользу почти любую ситуацию, в которой они могли бы оказаться.

— Думал... Ну знаешь... Чёрт, забыл слово, — Шарль нахмурился, пытаясь вспомнить английское слово, которое крутилось на языке. Французский акцент делал его речь мягче, а неловкость — ещё более очаровательной. Макс смотрел на него с улыбкой, которую не мог спрятать, даже если бы хотел.

Вся актёрская игра быстро повалилась карточным домиком под порывом ветра, разлетевшись по просторному помещению. Английский всегда был тем, что совершенствовать Леклеру приходилось исключительно из рабочей надобности. Здесь, в солнечном Монако, на нём говорили не многие, из тех, с кем общался сам Шарль, и вовсе единицы. Общаться на нём приходилось лишь с фанатами и Максом. Но даже он согласился, что выучить языки друг друга будет проще, чем пытаться достичь идеального понимания, зазубривая все слова в английском словаре. 

— Почему не намурчишь мне на родном? — покоящаяся на пояснице монегаска ладонь сползла чуть ниже, легонько сжала упругие ягодицы через лёгкую ткань свободных штанов. Губ голландца коснулась игривая, очаровательная улыбка. Такая широкая, открывающая ровные ряды белоснежных зубов. С учётом того, что Макс мило щурил свои светлые глаза, гримаса выглядела до ломоты под рёбрами мило, и ответная улыбка Шарля тянула губы против воли. Весь этот цирк его безумно веселил, сдерживаться было невозможно.

— Ты не поймёшь, что я скажу, — ответил Леклер, чувствуя, как внутри разгорается привычный огонь. Он знал, что Макс действительно часто терялся во французском, но ему нравилось слышать этот язык, нравилось смотреть, как голландец пытается уловить смысл, как хмурит брови, вслушиваясь в интонации. Иногда Шарль нарочно говорил быстрее, чтобы видеть, как Макс сдаётся, просто притягивая его ближе и целуя, заставляя замолчать любым, даже самым неразборчивым словом.

— Я учу язык, — парировал Макс, притягивая мужчину обратно в объятия. Ладони Шарля легли на крепкие бёдра, прижимая голландца ближе к себе. Расстояние между ними стало до тесноты интимным, дыхание мешалось, но они упорно не смыкали губ, дразня друг друга физической близостью и колкостью диалога.

— Нахождение моего языка в твоём рту не способствует получению знаний французского, знаешь ли, — словесно кусает в ответ Леклер, подавшись ближе. Его нос мазнул по щеке Макса, оставляя дорожку тёплого дыхания. Мышцы голландца напрягаются, пока его руки снова сжимаются на ягодицах, притягивая ближе и заставляя окончательно столкнуться бёдрами. Полустон сорвался с губ Леклера от неожиданного прикосновения.

— А жаль. Это был бы самый приятный урок в моей жизни, — всё ещё занимая позицию обороны шепчет в самое ухо голландец, атакуя не словами, но доводящей до пика желания близостью. Лёгкий, щекочущий укус мочки уха, колкое касание щетиной гладкой щеки Шарля, чтобы скользнуть руками под ткань свободных брюк, касаясь обнажённой кожи со знанием, от которого у монегаска перехватывало дыхание. Щёки Леклера залились румянцем, словно его застали за чем-то постыдным.

French - Льстец

— Flagorneur, — выдыхая с потерянным стоном, Шарль откидывает голову, полностью отдаваясь в руки Макса. Голландец придержал его затылок, открывая шею под ласку мягких, влажных поцелуев, неторопливо поднимающихся от ключиц к горлу. Леклер чувствовал, как мягкая ткань рубашки скользит по его коже, первые две пуговицы оказались расстёгнуты, обнажив лишь соблазнительную часть груди и плеч. Горячие губы обвели дёрнувшийся кадык, замерев на пульсирующей венке пульса.

— Что это значит? — язык Макса мазнул по линии подбородка, второй рукой обхватив спину монегаска, чтобы притянуть ближе. Поцелуи становились более жадными, почти нетерпеливыми, страсть часто сковывала их время, выжирала мгновения, заполняя мозг и гипнотизируя притяжением. Их долгие прелюдии — акт совместного сопротивления очевидному желанию, что они друг в друге распаляли.

— Что ты врёшь, чтобы произвести на меня выигрышное впечатление, — Шарль рассмеялся, но смех его был прерывистым, сбивающимся на жалкие всхлипы и неразборчивый шёпот. За окном, сквозь шум моря, донеслась звонкая рябь колокольчиков, чей мелодичный перезвон вторил морскому порыву ветра, донося до окон бриз и оповещая о наступлении вечера. Солнце садилось, углубляя тени и пожирая очертания. Лишь размытая рябь движений и баюкающая интимность.

Dutch - Маленький лгун

— О, как жестоко с твоей стороны, de kleine leugenaar, — прорычал Макс прямо в челюсть Шарля, чувствуя, как расслабленные пальцы монегаска сжались на плечах. Он сильнее потянул Леклера на себя, перенося их вес обратно на стол, заставляя ткань шёлка шелестеть под тяжестью тел, скатываясь равномерными волнами на пол.

— Как ты назвал меня? De kleine — маленький, да? А второе слово? — Шарль прищурился, и в его зелёных глазах вспыхнул азарт. Он догадывался о значении, но хотел услышать подтверждение от Макса. Хотел, чтобы низкий, охрипший от поцелуев и возбуждения голос осел на коже тёплой тяжестью.

Конечно, обучение языкам друг друга было делом полностью взаимным. Однако Макс знал английский лучше, разговаривал ещё на нескольких языках, помимо родного, и от своего очаровательного шатена вообще не ждал инициативы в этом вопросе. Но Шарль не был бы собой, если бы не выучил звучание и не научился чётко распознавать многие слова быстрее, чем Макс научился говорить простые фразы на французском.

— Лжец, — улыбка Макса была дьявольски красивой, очаровывающей и разбивающей старательно выстраиваемые стены сопротивления. Но Макс знает, как подлить масла в затихающий костёр, а потому с удовольствием закусывает нижнюю губу, наблюдая, как в глазах Шарля разгорается настоящий пожар. Верхняя губа дёргается, сильнее сжимаются пальцы на предплечьях. Тот самый долгожданный рубеж, где спокойный, выдрессированный феррари Шарль начинал терять контроль, поддаваясь своему настоящему характеру.

Раздражённый Леклер был отдельным видом искусства. Он говорил громче, повышая голос неосознанно, из неотвратимого желания быть первым, быть замеченным и принятым. Чаще жестикулировал, норовя задеть что-то руками или банально удариться, Максу часто приходилось обхватывать его запястья до того, как они на полной скорости замаха встретятся со стеной. Намного больше переходил на французский, повторяя маты и больше шипя, чем мурлыча. И всё его тело, всегда такое собранное, начинало жить собственной жизнью.

— Ах, это я лжец? — упрёк в голосе заводит даже сильнее, чем Макс ожидал, впрочем, он давно смирился с тем, что этот вид — отдельная степень визуального наслаждения. Голос Шарля ожидаемо повысился, и в нём прозвучали те повелительные нотки, от которых по телу Макса пробежали холодные мурашки. Монегаск смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает привычное желание спорить и дразнить, заставлять Макса уступать.

— Маленький врунишка, думающий о себе слишком много, — пальцы Макса уже скользнули под рубашку Шарля, касаясь рёбер, ощущая рельеф торса. Ткань задралась, обнажая кожу, и дыхание Леклера сбивалось. Открытая кожа, ласкаемая лёгким порывом ветра, тут же покрылась тонкой рябью персикового румянца.

— О... А ты- — звук тянется, тонет в учащённом дыхании и отсутствии концентрации. Ферстаппен подло прижимается почти вплотную к влажным, приоткрытым губам. Несколько касаний в уголках, мягкие поцелуи на щеках и линии челюсти. Монегаск закусил губу, сдерживая рвущуюся просьбу, чувствуя, как внутри него разгорается пламя, требующее выхода.

— Да? Кто я, Шарли? — намекая, что продолжение всё ещё ждут, подначивает Макс, а после целует в губы, обрывая так и не начатое предложение на корню.

Шарль задыхался. Его пальцы вплелись в светлые волосы, сжимая у самых корней и отчаянно притягивая Макса ближе. Голландец тихо рыкнул в ответ, прикусывая тонкую кожу губ, и неожиданно поцелуй стал глубже, настойчивее, гранича с болезненным. Они отстранились лишь в момент, когда воздуха стало катастрофически мало. Оба красные, задыхающиеся, смотрящие друг на друга с вызовом, никто из них не планирует отступать.

— Ты... — слова застревают в горле. Монегаск прекрасно знает, что это не его поле боя. Здесь, будучи открытой книгой в руках человека, изучившего страницы его души миллионы раз под микроскопом, он не больше, чем собственный враг. Его слова будут дразнить и давать поводы дразниться в ответ, но...

— Ну же... — Макс подался вперёд, нетерпеливый, жадный. Его руки дрожали от желания, но он ждал. Потому что знал, в постели власть всегда принадлежала Шарлю. Он был терпеливее, сдержаннее, он не был одержим так сильно, как его необузданный тайфун. Шарль умел останавливаться, брать паузу, заставлять голландца вымаливать каждое прикосновение. А Ферстаппен ожидание почти презирает, паузы означают отдаление, и для него, отчаянно мечтающего касаться монегаска вечно, это почти равносильно самоубийству.

French - Заткнись

— Oh, ta gueule, — прошептал Шарль, прикусывая собственную губу, и подался вперёд. Его ладонь обхватила крупную шею Макса, пальцы сжались на затылке, и он впился в губы голландца напористым, инициативным поцелуем. Ферстаппен хмурится, понимая, какую тактику против него избрали, и решает уточнить перед тем, как контролировать ему что-то дадут лишь если он вырвет это зубами.

— Я так понимаю седлать волны ты передумал? — задор, сквозящий в голосе ещё несколько минут назад осыпался крахом. Тембр опустился, низкая хрипотца сковала горло элегантной, красивой ладонью. Шарль улыбнулся формулировке, поддавшись так близко, что натянутые ткани на бёдрах прижались друг к другу, вырвав из них резонирующий, протяжный выдох.

— Сначала ты, потом волны, — его улыбка была ехидной, обещающей слишком многое. А Макс никогда не умел и не планировал отвечать на желания своего Шарля чем-то, кроме полного, безоговорочного согласия.

Сквозь туман желания, Ферстаппен не мог не улыбнуться. Его ладони нашли бёдра Шарля, притягивая ещё ближе, кутаясь в плотный кокон назревающей близости. Солнце за окном окончательно ушло за горизонт, оставляя мастерскую в полумраке, подсвеченном лишь золотым отблеском уходящего дня. Шёлк струился на полу, как застывшая вода, а размеренный звон поющих колокольчиков за окном стал тише, словно погрузившись под водный пузырь пространства, куда не попадало внимание сосредоточенных друг на друге гонщиков.