Памятник.

...И после всего в Лювэйле не осталось ни единого упоминания о Люмейриме Савьере, кроме памятника на Аллее Славы, едва ли на него похожего. Гнейс ненавидел его, этот памятник. Ненавидел за то, что единственное воспоминание о гениальном лекаре своего времени искажено до неузнаваемости.

Ильмы боялись Люма, боялись смотреть на него: он напоминал им о том, что и они смертны. Что однажды их идеальная кожа покроется глубокими морщинами, шелковистые волосы порядеют, потеряют блеск глаза, станет тяжело ходить, тяжело говорить, тяжело думать. Они боялись смерти и ещё больше боялись старости. Они скрывались дома, становились затворниками, как только первые ее признаки давали о себе знать. А когда бороться с увяданием становилось бессмысленно — глотали яду, лишь бы не влачить свое жалкое существование.

Вся эта цепочка отвратительных событий проносилксь в их головах всякий раз при взгляде на Люма. Его вечно усталый вид, бледную бугрисую кожу, синяки под глазами и до болезненного костлявые конечности. Противно. Ужасающе.

Не удивительно, что мемориал сделали иным. Кто бы захотел смотреть на портретную копию Люмейрима Савьера?

Гнейс ненавидел его тогда и ещё больше возненавидел теперь. Теперь, когда элегантный, без впалых щек и кругов под глазами, с густыми волосами и здоровым видом Люм, смотрел на него свысока из унылого, заросшего кустами и мхом закутка шикарной аллеи. Никто не доходил до сюда, а если и доходили, то не останавливались. Проходили мимо, одергивали детей, чтобы шли дальше.

Акалифа говорила, что Гнейс должен быть благодарен, что его вообще оставили. Благодарен. Его возмущениям и негодованию не было предела. Не было слов, которые описали бы те чувства, которые он испытывал смотря на него, на чертов мемориал. Он смотрел на него часто. Приходил, стоял напротив, подметал опавшие листья, вытирал грязь с мрамора. Чем дольше он этим занимался, чем дольше смотрел в эти неживые, до блеска белые глаза, тем яснее понимал: он ненавидел его вовсе не за отсутствие сходства. Он ненавидел себя. За то, что ушёл, за то, что не оставил Люму и шанса выглядеть ТАК. Быть здоровым.

Люм ведь почти успел. Почти нашел лекарство. Ещё пара месяцев, а может даже недель и он бы точно решил эту головоломку. Излечился бы. Но он был один.

При жизни и теперь. Один.