Палата счастья 3

Монотонный, нервный стук пальца нарушал гробовую тишину кабинета. Тушенцов пытался сосредоточиться на бумагах, рассыпанных по столу хаотично . Листки с историями болезней, выписками, бесчисленными эпикризами — десятки судеб, сведённых к диагнозам и курсам лечения. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую, безликую массу. Веки налились свинцом, грозя с мкнуться с каждой секундой . Хороший, глубокий сон был для него такой же абстракцией, как вечный двигатель. Он был готов отдать за него все, но времени не было. А в голове — каша, густая и вязкая, в которой крутилась одна и та же навязчивая мысль.

Тот самый пациент свалившийся на скорости с мотоцикла. Молчаливый, отстранённый, отвечавший односложно. Но в его глазах, когда он думал, что на него не смотрят, было что-то… живое. Не сломленное.

*Общительный какой* — с горькой усмешкой подумал Руслан, отгоняя образ.

Синяя шариковая ручка, привычно лежавшая между указательным и средним пальцем, ожила. Он взял её крепче, словно это был скальпель, и начал выводить резкие, быстрые буквы. Подпись в конце каждого листа , ставилась почти машинально. Закончив последний из срочных бланков, он откинулся на спинку кожаного стула, издавшего тихий скрип. Тяжёлый, глубокий вздох вырвался из груди, напоминая о накопившейся усталости.

-*А может, и правда стоит почаще с ним говорить? Не как врач с пациентом, а просто… Вроде парень не пропащий, интересный. Хоть и закупоренный в себе*

Стул под ним мягко закачался. Тушенцов позволил себе эту минуту слабости, наблюдая, как луч вечернего солнца, пробиваясь сквозь жалюзи. В этих мыслях о Кашине было странное успокоение, отвлечение от бесконечного потока болячек и жалоб. На его лице, сам того не ведая, проступила лёгкая, едва уловимая улыбка. Он был уверен, что его лицо скривился в лице.

-*Не-не, бред. У меня здесь работы по горло* — сурово одёрнул он себя мысленно.

Руслан резко выпрямился, поставив ноги на пол. Он собрал стопку бумаг, аккуратно постучал ею о столешницу, выравнивая края, и разложил перед собой новую порцию. Но концентрация была потеряна. Тушенцов снова и снова возвращался к Дане. К его упрямому молчанию, к тому, как тот смотрел в окно палаты. Этот пациент стал навязчивой идеей, занозой в привычном распорядке, тревожащим пятном на чистом поле врачебного долга.

-*Ладно…* — сдался он внутреннему голосу. —* Потом. После обхода. Заскочу к нему на пять минут. Просто проверю, как он*

Решение, пусть и маленькое, принесло облегчение. Он снова откинулся на спинку, закрыл глаза, позволив темноте под веками на секунду поглотить его. О чём можно с ним заговорить? Может, о чём-то простом, о погоде за окном? В этой тишине, прерываемой лишь тиканьем настенных часов, он мысленно прокручивал возможные диалоги, и та странная, неосознанная улыбка снова тронула уголки его губ.

Покой длился недолго. В дверь постучали — сухо, нерешительно, три аккуратных удара костяшками пальцев.

-Заходите, — голос Руслана прозвучал ровно и профессионально, будто он и не погружался только что в свои думы. Он отложил ручку в сторону и устремил взгляд на дверь, приняв официальное выражение лица.

Дверь со скрипнувшей ручкой приоткрылась медленно, и в щели показалось лицо пожилой женщины — морщинистое, с усталыми, но бдительными глазами.

-Доктор, можно к вам?— голос её был тихим, почти извиняющимся.

Тушенцов провёл рукой по волосам, сглаживая непослушную прядь, и жестом пригласил к свободному стулу. -Да-да, конечно, проходите, садитесь, пожалуйста.

Дверь открылась полностью, впуская в кабинет скованную фигуру. Женщина, шаркая ногами, прошла к стулу и опустилась на него, сжимая в руках потрёпанную сумку. И почти сразу же, едва сделав вдох, начала свой рассказ — размеренный, подробный, переполненный деталями о давлении, ноющих суставах, бессоннице и общей, всепоглощающей разбитости.

Тушенцов кивал, делая вид, что внимательно слушает, время от времени вставляя «понимаю» и «ясно». Он подпер голову рукой, его взгляд был направлен на пациентку, но мысли уже уплывали далеко-далеко. Сквозь поток её жалоб он снова видел палату молчаливого парня у окна, который, возможно, сейчас так же, как и он, мечтал вырваться за эти стены. И в этом молчаливом, внутреннем диалоге с тем, кто не мог или не хотел говорить, было больше настоящего контакта, чем во всей этой беседе. Он уже ждал того момента, когда часы отсчитают конец приёма, и он наконец сможет пойти и проверить, как поживает тот самый, не дающий покоя.

***

Данила находился в своей палате. Его никуда не пускали — да и не могли, в его-то состоянии. Мысли путались и наваливались все сразу: о родных, о друзьях, о том самом лучшем друге… и о Руслане.

Образ этого врача глубоко въелся в память рыжеволосого парня и не собирался оттуда уходить. Мозг снова и снова прокручивал детали их коротких разговоров, то, как Тушенцов говорил с ним — бережно, без лишней жалости. Возможно, он так относился ко всем своим пациентам. Но Данила не хотел об этом думать. Ему хотелось верить, что это отношение — особенное, и предназначено только для него.

Находиться одному в палате, если не считать других пациентов (а те в основном лежали без сознания), было невыносимо скучно. Однажды он попытался встать, чтобы подойти к окну, но нога тут же предательски сдала — в голени кольнула острая боль. Прикусив губу, он сдался и улёгся обратно.

Прошло около двух часов. Наконец в палату кто-то зашёл. Данила повернул голову и увидел медсестру, которая обходила больных, чтобы пополнить капельницы. Когда она подошла к нему, он осторожно позвал её.

— Что-то случилось? — спокойно спросила она.

— Нет, нет… просто… — начал Данила и запнулся. Ему было дико стыдно, что он не может собрать мысли в кучу. — Руслан Сергеевич сейчас свободен? — вдруг вырвалось у него.

Медсестра на секунду задумалась.

— Он сейчас в детском отделении. Туда привезли ребёнка в тяжёлом состоянии, Руслан Сергеевич там. Как освободится — я ему передам. А тебе что-то срочное? Можешь мне сказать.

— Да нет… ничего срочного, — поспешно сказал Данила. — Я просто… подожду его.

— Хорошо, — кивнула девушка, доливая раствор в его капельницу. — Если что-то понадобится — зови.

И снова он остался один.

***

Руслан вышел из палаты в детском отделении, чувствуя тяжёлую усталость. Ребёнка привезли с серьёзными травмами и без сознания. Семья неблагополучная, отец отбывает срок, мать бухает вечно… Как таких ещё не лишили родительских прав? Ответа на этот вопрос у Руслана не было, только привычное, горькое разачорование.

— Руслан Сергеевич! — его окликнула сзади медсестра.

Он обернулся.

— Вы сейчас свободны? То есть, срочных дел нет?

— Вроде нет. Что случилось?

— Данила из 114-й палаты просил, чтобы вы к нему зашли.

— Данила? Зачем? — удивился Руслан.

Девушка лишь пожала плечами.

— Не сказал. Просто просил.

— Понял. Спасибо, я зайду, — кивнул он и, поправив халат, направился по коридору в сторону палаты Кашина.

Тушенцов открыл дверь в палату. Данила, уже почти засыпавший, вздрогнул от скрипа и повернул голову на звук.

— Ты звал, Данила? — тихо спросил Руслан, подходя ближе. В его голосе не было укора, только лёгкая усталость.

Данила кивнул, внезапно осознав всю нелепость своей просьбы. Но желание увидеть что-то кроме потолка было сильнее.

— Помогите дойти до окна, пожалуйста. Просто постоять. И… если можно, не сразу уходить.

Руслан молча оценил его состояние, потом кивнул.

— Хорошо. Только осторожно.

Руслан, крепко взяв Данилу под локоть, нёс на себе большую часть веса. Когда тот наконец упёрся ладонями в холодный подоконник, он выдохнул с таким облегчением, будто совершил невозможное.

За окном спал ночной город. Они стояли молча, пока Данила глядел в окно. Тишина была комфортной.

— Руслан Сергеевич… — начал Данила, глядя на отражение врача в тёмном стекле. — А вы вот так часто ночами здесь? В больнице?

Руслан слегка наклонил голову.

— Часто. Дежурства, документация, вот это всё. Иногда кажется, что тут живешь больше, чем дома.

— А дома… что там? — рискнул спросить Данила.

Но Руслан не смутился.

— Тишина, спокойствие. Вид из окна, кстати, не сильно лучше вашего. Только выше этажом. — В его голосе прозвучала лёгкая самоирония. — И кошка. Старая, ей уже восьмой год идёт. Всегда ждёт меня с работы.

— У вас есть кошка? — в голосе Данилы прозвучало удивление.

— Есть. Подобрал у этой же больницы несколько лет назад. Теперь она главный начальник в квартире.

Данила почти усмехнулся. Картина была слишком неожиданной.

— И как её зовут?

— Феня. С её появлением моя жизнь полностью перевернулась, — объяснил Руслан, и в его тоне послышалась некая радость. — К счастью, в лучшую сторону.

Они простояли так ещё минут десять, разговор плавно перетек на простые, бытовые темы. Руслан отвечал спокойно, иногда с лёгким юмором, и Данила ловил себя на мысли, что впервые за долгое время говорит с кем-то не как пациент с врачом, а как с обычным человеком.

— Ладно, достаточно, наверное, — наконец прошептал Данила, чувствуя, как нога начинает дрожать от усталости. — Спасибо вам. И… передавайте привет Фене от меня.

— Обязательно, — пообещал Руслан, и в его глазах мелькнула искорка. — Скажу, что о ней беспокоятся мои пациенты.

Обратный путь к койке был уже чуть полегче. Уложив Данилу, Руслан поправил одеяло.

— Вы сегодня большой молодец. Это отличное продвижение вперёд. Теперь отдыхайте.

Выйдя в коридор, он прикрыл дверь и направился к своему кабинету. Войдя в тишину, он снял халат, повесил на спинку стула и опустился в кресло. Усталость накрыла с головой, но на душе было непривычно спокоцно. Он посмотрел на экран телефона — 21:40.

Тушенцов налил себе чаю, сел у своего окна, выходящего на тот же спящий город. И впервые за долгое время ему было хорошо и спокойно.