Пакт молчания

__________________________________________________

В деревне ходили слухи, что император Мори — очень дальний родственник Дазая по линии десятиюродной тётушки, и Осаму в детстве даже имел честь жить при дворце, но после какой-то ссоры Дазай переехал в обычную деревушку. Эти слухи неправдоподобны и в какой-то мере даже глупые, но по-другому объяснить иногда королевские замашки Осаму жители не могли. И ягоды с кустов он не ел, и рыбу речную не уважал, требовал лакомств заморских — крабов. От работы тоже увиливал, считая, что для любви он создан и свободы. Казалось, соседи должны были невзлюбить заносчивого мальчишку, но был у Осаму талант ораторский и харизма немеренная, так что полюбили его все девушки деревенские и даже некоторые парни. Вот и Чую эта участь не обошла стороной.

— Чёртов Дазай... Как мне достать ему ботинки?.. — размышлял Чуя, практически на ощупь пробираясь к реке, там Накахару всегда посещали умные идеи. — Ещё и месяца нет, хоть глаз коли. Чёртов Дазай!

Дойдя до речки, Чуя остановился, пытаясь насладиться видами. Обычно лунный свет отражался в замерзшей воде, освещая окрестности слабыми кристаллами блеска, что сравнимы с бриллиантами, достойными самого императора, но сегодня только тьма сопутствовала вдохновению Чуи, отражая глубокое душевное разочарование и отсутствие идей. Даже слабый ветерок, обычно насвистывающий приятные мелодии сейчас казался раздражающим и лишним.

"Нечисть и это место окупировала"... — подумал Чуя, закуривая сигару. Но даже дым не дал ни одной идеи.

— Чёртов Дазай...

— А вот тут ты ошибаешься, — раздался звонкий голос прямо позади Чуи.

— Достоевский... — Накахара не испугался и даже не обернулся, лишь устало вздохнул и продолжил курить. — Черт тебя дери.

— Собственной персоной, — усмехнулся Достоевский, нагло вторгаясь в личное пространство Чуи, приобнимая его. — Хорошее предложение, но сам себя я драть не могу. Я же и есть черт. Ты, я вижу, топиться собрался?

Достоевский проговорил это вкрадчивым, спокойным голосом, словно насмехаясь над страданиями Чуи. Но ни капли злого юмора не было, мысли Накахары бродили вокруг этого решения, панацеи от хвори, называемой безответными чувствами. Чуя знал, что Дазай его не любит, что ботинки лишь повод дать аргументированный отказ. Что же останавливало Накахару от смерти? Тот и сам не ответит, возможно, желание жить и быть любимым, а может и надежда на чудо...

— Ты месяц украл? — перевёл тему Чуя.

— Невежливо как-то, мой дорогой, оставлять вопросы без ответа. Но да, моя заслуга, — ответил Достоевский, наполовину повиснув на спине Чуи.

— Зачем? — вопросы задавались почти безразлично, лишь бы отвлечься от гнетущих мыслей, что давили с такой силой и упорством, которые не сравнимы даже с раздражением, что приносил с собой черт Фёдор.

— Хм, а мне нужна причина? Ну ладно, возможно это месть тебе за отвратительную гравюру, возможно моё желание поиздеваться над деревней, а может... помощь тебе? Думай, что хочешь, — задумчиво пробормотал Достоевский, продолжив. — В любом случае, украденный месяц, да ещё и под Рождество — это настоящее чудо, не так ли, мой дорогой рыжий ангел?

— Чудо...

Решение пришло внезапно, такое простое, но вместе с тем и отталкивающее своим содержанием. Чуя, воспользовавшись тем, что Фёдор буквально повис на его плечах, резко перехватил черта за плечо и опрокинул на землю. На удивление Накахары, демон даже не пытался сопротивляться.

— Я не люблю валяться в снегу, да будет тебе известно, — спокойно, почти лениво буркнул Фёдор.

— Я предупреждал, что не люблю, когда меня трогает нечисть, наглый черт, — прорычал Чуя, навалившись коленями на Достоевского. — Твоя тактильность стала ловушкой, ты и поможешь мне принести ботинки, не то перекрещу тебя.

Крест из сигарет, несмотря на некую абсурдность, выглядел внушительно и уж точно устрашающе для того, кто боится любой святой силы. Фёдор взглянул на импровизированный крест слегка настороженно, но в целом также спокойно, словно не его сущность сейчас висит на волоске от кончины.

— Ладно, хорошо, куда нужно отправиться?

— К императору Мори, в Йокогаму, за ботинками, — ответил Чуя, силой перевернув Достоевского на живот и оседлав его плечи.

— Мой дорогой, тебе не кажется немного нелогичной идея лететь в Йокогаму из захудалой деревушки? Может, мне проще сделать такие же ботинки? — спросил Фёдор.

Идея была логичная и в целом, гораздо проще, чем лететь без освещения за тысячи вёрст. Чуя даже призадумался, но отверг идею, твёрдо решив лететь.

"Вдруг слухи правдивы. Свяжется ещё с Мори, узнает, что ни за какими ботинками идиоты к нему не приезжали", — подумал Чуя и вслух ответил:

— Нет. Я сказал в Йокогаму, значит, в Йокогаму! А то перекрещу, лети!

Земля моментально оказалась где-то глубоко внизу, с этой высоты Чуя успевал рассматривать мелкие звёздочки. Фёдор летел быстро, иногда заходя в небольшие виражи, словно пытался напугать Чую. Но тот продолжал держаться за шею Достоевского, изредка улыбаясь. Всё же полет приносил немного удовольствия.

— На шею не дави, — буркнул Фёдор, слегка меняя траекторию движения, дабы не столкнуться с пролетающими совами.

— Лети быстрее, иначе перекрещу. Сервиса нет, вино мне никто не предложил, вот и для тебя удобств не будет.

— Вина? — прямо перед лицом Чуи появился бокал. Пока что пустой, но Фёдор выглядел так, словно готов услужливо наполнить его хоть сию минуту в полете на скорости около ста саженей.

— Ты где вино взял, ирод?! Оно же святое!

— Ха, святое. После хорошего вина ты должен окунуться в царство грехов, а не желать молебена с закуской из хлебушка, — хмыкнул Фёдор, заставив бокал исчезнуть. — И это была просто потеха. Сам же пожаловался на отсутствие сервиса.

— Лучший, черт возьми, сервис — это долететь к Йокогаме до утра, — злобно рявкнул Чуя. — Засунь свои потехи в... в гузно!

— Как грубо, мой ангел. Ты, главное, перед императором такое не ляпни, не то башмачки точно не получишь. Хочешь, я тебя проинструктирую? — интонация Фёдора была настолько серьёзной, что Чуя повёлся.

— Допустим...

— Пункт первый: никогда не называй императора сумасшедшим дедом, ему это не нравится.

— Да замолчи ты! — снова рявкнул Чуя.

И почему показалось, что черт может дать хороший совет?.. Полет обещал быть долгим...

* * *

Зал был не просто роскошным, он словно попал в грешный мир из другой, более возвышенной истории, где не было бедности, тяжёлой работы и уж тем более нечисти. В воздухе витал аромат чего-то сладкого, но не еды, а чего-то с постепенно испаряющимися нотками амбре прекрасных цветов, которые можно увидеть только летом в дорогих садах. Но для императорского дворца возможно все, и запах цветов посреди зимы был обыденной мелочью наравне со снегом.

Не успел Чуя толком осмотреться, как взору предстал он — император. Спокойным взором он осмотрел внезапно прибывших заморских гостей и подал знак охранникам, что готовы были снести чужакам головы с плеч сию же секунду, остановиться.

— Что привело вас сюда, путники? — спросил Мори тем же спокойным, слегка холодным, но учтивым тоном.

Внезапно Чуя пожалел, что не стал слушать инструктаж Фёдора. Возможно так бы в голове возник хоть зачаток разговора, но Чуя предпочёл лететь в тишине, думая, как обрадуется Дазай его подарку.

— А... Э-э-э-э... Башмачки... — промямлил Чуя, вспомнив, что нужно поклониться, но его прервал голос Фёдора.

— Ваше Императорское Величество, — обратился Фёдор к Мори, низко поклонившись. — Позвольте представить Вам Чую Накахару, что прибыл к Вам не с просьбой, а со свидетельством

— Свидетельством? — удивился Мори, переведя взгляд на Чую. — Каким же?

— Свидетельством безграничной силы, что рождается и в простом человеке, когда тот обретает цель. Этот простой мальчишка, не имея ни титула, ни власти, ни материальных благ, — уверенно продолжил Достоевский, и Чуе на секунду показалось, что Фёдор специально оскорбляет его, мстя за фреску. — Прошёл огромный путь, чтобы доказать: нет ничего невозможного для решимости, подкрепляемой чувством. И в этом, осмелюсь заметить, есть нечто... философски ценное для Вашего просвящённого взгляда.

Накахара стоял как вкопанный, не уронив челюсть исключительно из вежливости. Он не понимал и половины слов, но невольно заслушался и даже залюбовался Фёдором. Сейчас он не был похож на мелкого черта, укравшего месяц ради забавы, сейчас он был тем, кого почтительно принято называть самим демоном.

— Любопытный тезис, — наконец ответил Мори. — Но любая подобная теория должна быть подкреплена материальным доказательством, иначе она не имеет смысла. Так скажи, путник, чего ты желаешь?

Чуя снова хотел промямлить про ботинки, но Фёдор снова не дал ему сказать ни слова.

— Величайшая дерзость и величайшая скромность одновременно, Ваше Величество. Он просит не земли, не чина, не милости для себя. Он просит знак. Знак того, что высочайшая красота и милость в этой империи способны оценить красоту чувства, пусть и рождённого в самом глухом её углу. Он просит пару обуви. Не для себя, для любимого человека.

Император перевёл взгляд на Чую, тот только и смог кивнуть в знак согласия.

— Ну что ж, Ваши речи звучат правдиво. Но позвольте уточнить, почему Вы выступаете адвокатом этого юноши?

— Я движим интересом к аномалиям человеческого бытия, Ваше Величество. А Вы… Вы — лучший судья для оценки подобных феноменов во всей Евразии. Мне было любопытно, как вы отнесётесь к живому доказательству того, что воля может быть сильнее обстоятельств. Это, если угодно, мой скромный эксперимент.

— Это интересно, ну что ж, эксперимент будет закончен, — Мори сделал едва заметный жест пальцем и шепнул что-то подошедшему придворному. Тот сию секунду удалился и возвратился обратно с коробочкой. — Дарую тебе, Накахара Чуя, эти башмачки. Пусть твоя любовь носит их и знает, что чувства могут сотворить невозможное.

— Благодарю, Ваше Величество... — наконец обрел дар речи Чуя.

Полёт домой прошёл как в тумане.

* * *

— Ну чего? Пойдём прогуляемся, позришь, как развлекается нечисть? Ботинки же у тебя, успеешь ещё к Дазаю.

Чуя хотел отказаться, ведь любимый уже ждал его, надеялся, что смекалка и отвага помогут простому мастеру добыть башмачки. В голове уже была красивая картинка признания в любви, подношения королевского дара Мори Огая, перевязанного бархатной красной лентой. Чуе было все равно, что красной ленты у него и в помине не было, а ботинки фактически просил только Фёдор, сейчас важна была только цель.

— Ну ладно, пойдём, черт с тобой.

— Какой красивый оборот речи, Чуя, учитывая, что я и есть черт.

Накахара думал, что идея перестанет ему нравится уже через пять минут. На душу навалились разом и отчаяние от возможного отказа любви всей жизни Чуи, и визит в королевские апартаменты, ещё и этот Достоевский, чтоб его черти забрали. Ах да, это же невозможно.

"Не может христианин водиться с нечистью" — так говорили все ещё с детства Чуи, и он был согласен, Достоевский причинял больше вреда, чем какой-либо пользы. Но сейчас все поменялось.

Луна освещала тропинки, подсвечивая каждую ямку, всякий след звериный и человеческий, под ногами мягко шуршал снег и именно сейчас с души пропали все тревоги и сомнения.

Обычно в деревне никогда не было тихо, звуки жизни доносились даже по ночам, будь то очередной скандал пьяного мужа и его бранчливой жены, лай собаки, заметившей издалека незнакомца или уханье совы, но сейчас было тихо. Это не та напряжённая тишина, предвещающая беду неминуемую, как говорилось в древних сказаниях, это был сладостный момент тишины после долгого рабочего дня в окружении шума, где мозг может услышать собственные мысли.

— И куда пойдём? — тихо спросил Чуя, проникшись полутаинственной атмосферой.

— В лес, но сначала через дома, посмотришь, что происходит за чужими окнами, — ответил Достоевский, направившись к деревенским улочкам.

— Почему так тихо? Нечисть же всегда даёт о себе знать... Шум там, треск, вой...

— Ты и сам сейчас не совсем чистый, не просто так говорят добрым людям не разговаривать со злыми духами. Но не бойся, ночь скоро закончится, а пока просто позволь показать обратную сторону христианского зла. Нечисть громкая только тогда, когда ей скучно.

Странное чувство охватило Чую после этих слов. Душа и правда словно не пренадлежала ему полностью, но это не тревожило. С частью человечности ушли и тревожные мысли, и Накахара впервые смог насладиться обществом Фёдора.

— О чем думаешь? — вкрадчиво спросил Фёдор, втайне уже зная ответ. Человеческие эмоции все же так легко читаются.

— Да так, о нашей первой встрече... — неожиданно даже для самого себя ответил Чуя.

* * *

Кузница опустела, дядя Верлен ушёл к соседям, оставив Чую, тогда ещё восьмилетнего ребёнка, присматривать за углями. Накахара любил помогать дяде, поэтому сидел у печи, наблюдая как в груде золы тлеют последние алые щепочки.

Неожиданно в дверь постучали. За окном бушевала метель, заблудшие путники не были экзотическим явлением.

Верлен никогда не отказывал гостям в крове и хлебе, чему научил и Чую, поэтому мальчик спокойно открыл дверь. Фигура, представшая взгляду, не проявляла агрессии, но излучала некую невесомую опасность. Но уроки дяди поучали впускать каждого, даже если не по нраву он придётся, вот и Чуя, почти не задумываясь, впустил того.

— Проходите, пожалуйста. Вы замёрзли?

— Вовсе нет, слегка... заплутал, скажем так. Но войти, увы, не смогу, крест божий мешает мне.

— Вы нечистая сила? — по-детски любопытно спросил Чуя, не выказывая ни капли страха.

— М-м-м-м, можно сказать и так. Впустишь?

— Дядя не велел снимать крест. Но дядя говорил, что впускать нужно каждого, кто нуждается в помощи, — Чуя задумался, но все же снял крест. Путник сразу вошёл в дом и присел на ближайшую скамью. Решив, что опасности нет, Чуя вернулся к наблюдению за печью.

Вскоре последние угольки потухли, Чуя вытащил один, уже совсем остывший, и принялся рисовать прямо на полу.

— Красиво получается, — внезапно подал голос незнакомец. — Скажи... Почему ты впустил меня? Разве тебя не учили, что нельзя иметь связь с нечистой силой?

— Вы не нападали, — ответил Чуя рисуя человечка, отдалённо похожего на путника. — И Вы выглядели уставшим. Как дядя Рембо, когда работает несколько дней подряд.

— Усталость? Возможно только моральная, уставать — это привелегия людей, у нас её нет.

— Как Вас зовут?

— Ты даже не спросишь, кто я? Только имя? — уточнил незнакомец, но увидев, что ребёнку стало некомфортно от таких вопросов, ответил. — Зовут меня Фёдор Достоевский, и я демон. Ещё меня называют чертом, но это неуважительно.

— Фёдор, — повторил Чуя, дорисовав человечку крылья. — У Вас правда есть крылья и рога?

— Крылья даже почти правильные, — усмехнулся Федор, оценив рисунок. — А вот рогов нет, это сказки. Только форма крыльев другая, подправь, она более острая.

Чуя сделал так, как сказал Фёдор. Рисунок получался все более взрослым, профессиональным, как говорил дядя. Так незаметно пролетел час.

— Вы останетесь на ужин? — спросил Чуя, без опаски подходя к демону.

— Увы, не могу. Но мы ещё встретимся, когда ты станешь старше. Мне любопытно, кем ты вырастешь. И возможно... — задумался Фёдор, ещё раз окинув взглядом рисунок. — Изобразишь что-то действительно великое. А пока прощай.

И Достоевский исчез также быстро, как и появился. Крест снова повис над дверью, а рисунок Верлен очень даже оценил.

* * *

— Да-а-а-а, прекрасное было время, — вспомнил Фёдор. — Ты тогда был милым ребёнком, я пророчил тебе великую карьеру, а ты меня нарисовал как чертика из сказок. Абсолютно некрасиво.

— Я был ребёнком! — недовольно буркнул Чуя. — А сейчас я вырос и понял, что ты зло.

— Но все ещё гуляешь со мной.

— Считай это благодарностью за помощь.

Дальше они шли абсолютно молча. Домики постепенно редели, но Чуя успевал выцепить взглядом смешные сценки. Вот совсем мелкие чертики танцуют с вечно пьяным пастухом, а тот с похмелья думает, что это колядующие дети, там Кикимора цепляет на дом сварливой старухи украшения из тины, а в ином доме проскакивают чёрные пятна.

— Кто это? — спросил Чуя.

— Домовые, — весело хмыкнул Фёдор. — Решают, как лучше посмеяться над хозяйкой: украсть веретено или пепел в борщ подсыпать? Дилетанты.

Так они снова дошли до реки. Но в этот раз не было абсолютной тьмы. Приглядевшись, Чуя заметил, как подо льдом мерцают голубоватые огоньки. Они сходились, расходились, образовывали на миг чёткий геометрический узор — пятиконечную звезду, спираль — и тут же рассыпались. Не было слышно ни звука, только лёд издавал тихий, скрипучий стон.

— Это болотная нечисть, — пояснил Фёдор. — Скучает. Зимой их стихия спит, вот они на лёд выбираются, в геометрию играют. Считают, что это искусство. Примитивно, конечно, но красиво.

Дальше прошли они к опушке, выйдя в еловую рощицу. Подав знак не шуметь, Фёдор подозвал Чую к сугробу и предложил аккуратно выглянуть. На полянке, скрытой от посторонних глаз, танцевали маленькие подобия зверьков.

— А это отражения месяцев, — прошептал Фёдор. — Не совсем нечисть, но увидеть их сложно. Считай, что тебе повезло.

Понаблюдав ещё минут десять, Фёдор сказал, что пора возвращаться. Ночь подходила к концу, вдалеке виднелись первые проблески сумрака утра. На душе не было ни капли тревоги, только спокойствие и тихая радость. Ночь была потрясающей, несмотря на присутствие в ней Фёдора.

— Семь часов, скоро начнёт светать. Возможно завтра вся ночь покажется тебе просто сном и только ботинки будут напоминать, что все было правдой. Спасибо за ночь, Чуя, — поблагодарил Фёдор, приобняв и отстранившись прежде, чем Чуя разозлится. — Ну все, иди к своему ненаглядному, он будет пищать от восторга.

Чуя шёл с чувством радости и предвкушения но голова уже была более собранной. Не зря Фёдор уговорил его прогуляться, это помогло расслабиться и обдумать, как преподнести подарок Дазаю. И Чуя никому не скажет, что думал он об этом только последние две минуты, уже после того, как ушёл от Фёдора.

— Принёс? — насмешливо спросил Дазай, не успев толком открыть дверь.

— Да, моя любовь, — ответил Чуя, отдавая Осаму башмачки. Тот придирчиво оглядел их, но с каждой подмеченной деталью понимал — они действительно императорские.

— Как?!

— Сила моей любви, только и всего. Дазай, ты женишься на мне?

— Да, — уверенно ответил Дазай, принимая башмачки, руку и сердце Чуи.

Ночь подходила к концу, история закончилась счастливо, Фёдор наблюдал, скрывшись во тьме теней, как Чуя искренне радуется.

Месяц вернулся на свое место.

* * *

Снег ещё лежал, но приход весны постепенно ощущался, воздух постепенно теплел. Масленица уже прошла, и к зову народа вместе с горячими золотистыми блинами пришло яркое теплое солнышко.

Но холод церкви был особенным. Несмотря на то, что её топили, атмосфера здесь никогда не была тёплой, словно холод проник в саму сущность здания, дабы помнили прихожане, что грех нельзя отмолить только словами. Страдания тоже важны, хотя бы мелкие, физиологические.

Сейчас же посетителей не было, все уже разошлись после утренней службы, ломпадки не горели, народ отмечал приход весны с птичкой овсянкой. И лишь одна душа осталась, думая как поступить. Со стены на Чую смотрел нарисованный Фёдор. Так ужасно изобразить демона ещё надо было постараться: выпученные глаза, мускулы, напряжённые от бессильной ярости, рога, столь ненавистные самому Фёдору — прекрасное отображение ненависти Чуи. Или то, что он раньше считал ненавистью.

— Не думал, что сделаю это, — Чуя поднял руку и перечеркнул рисунок куском угля, похожим на тот, что был в детстве.

Толстая линия посередине тела Достоевского, ещё одна, Чуя вкладывал в порчу столько же сил, сколько когда-то вложил в создание фрески. Ещё линия, ещё одна...

— Необязательно протирать дыру в стене, я рад, что ты понял, что "это" даже близко не похоже на меня, — сказал Фёдор, внезапно появившись за спиной Чуи.

— Ты как сюда вошёл?! Это святое место!

— Всё у тебя святое: и вино, и церковь. Подумай, если здесь отпускают грехи, значит и греховному существу войти можно, даже такому, как я. Но иконы меня смущают, они неприятные. Кресты тоже...

— Тогда зачем ты здесь?! — все ещё недоумевал Чуя.

— А ты зачем здесь? — хитро спросил Фёдор.

— Решил, что эта карикатура уже не моя. Я перерос её.

— Стал вандалом, в общем, — усмехнулся Фёдор. — Так что, дорогой мой, как жизнь с Дазаем? Полная чаша и ботиночки в придачу?

— Чаша... полная... полная бочки с мёдом, в которую подливают деготь. Он любит мою смекалку, мой талант, но не меня! Ему все равно, что я говорю ему комплименты, хочу обнимать и быть вместе, зато он каждый день просит новый свой портрет. И каждый раз его что-то не устраивает. Мне надоело быть собачкой...

— Только не говори, что мы полетим к Мори за ещё одними ботинками для твоей новой любви. Пожалей деда, ты его разоришь, — пошутил Фёдор, но Чуе было не до шуток.

— Ты знал.

— М-м-м-м, что?

— Что этим все закончится.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Нет, ты знал. Я помню ночь, ты знал все словно наперёд. И ты знал, что с Дазаем так будет, да? Поэтому и украл месяц, чтобы я не пошёл у нему?

— Может быть.

— И я подумал, я долго думал, и хочу предложить... Будешь моим, Фёдор? Будешь жить со мной? Порть мои вещи, насмехайся, но будь рядом. Ты единственный, кто помог мне, даже когда я угрожал. И потом захотел погулять... — мысли Чуи путались, но он знал, что Фёдор выцепит суть. Он всегда слишком хорошо понимал людей, хоть и был нечистью. — В общем будь со мной.

Чуя хотел ещё что-то сказать, но Фёдор притянул его к себе, наконец крепко обняв. Теперь не было сопротивления, угроз, теперь Чуя сам хотел обнять в ответ.

— У меня есть условие, — тихо прошептал Фёдор.

— Какое?..

— Нарисуешь меня красивым. И без рогов.

— Договорились, демон.