Падальщик.

Похороны, как и полагалось, состоялись через три дня, когда все нужные обряды были проведены, дух и грехи отпущены, скорбь принята, и прошлое помянуто. Это была огромная утрата для всей деревни, пусть все и негласно готовились к скорым похоронам стариков. На самом деле, никогда нельзя быть готовым к чужой смерти, особенно близкого человека. Пэк сейчас стоял в мрачной тёмной одежде, рядом с бабушкой Гирз. Она надела своё единственное чёрное платье и шляпку, даже не красилась перед выходом, поглощённая горем. Парень помнит церемонию погребения, помнит её точно такое же одеяние, просто не может забыть этого, как бы того не желал. Дети всё запоминают слишком хорошо, особенно то, что не предназначено для их крохотного мозга. Мама. Мамочка. Его дорогая, самая близкая душа, отдавшая огромную часть себя, чтобы взрастить малыша. Она могла бы сейчас быть здесь, Пэк бы держал её за руку, утешая, а потом, вечером, обнимал бы на кухне, они бы поминали покойную, может, даже бы плакали, но были бы вместе. Если бы только не вспыльчивый характер бедной женщины. Если бы не тот вечер, не лишний стакан алкоголя, не грубые слова, не обозлившийся мужчина, не его единственный, но роковой удар, то было бы всё по-другому. Не было бы слёз, криков, бессонных ночей, угрызений совести, отвращения к еде и жизни, не было бы церемонии похорон и возложенных на могилу цветов, каркающих ворон. Если бы всё было немножко по-другому, Пэк был бы сейчас счастлив, а дорогие ему люди — живы. Может, он бы не работал водоносом, может, уже бы уехал отсюда или остался, но разводил бы скот и занимался хозяйством, как всегда и хотела его дорогая мамочка. Тогда бы он не знал Падальщика и, увидев его когда-то в лесу, перекрестился бы , помянул Чура и убежал. Или вовсе никогда бы не встретил, не искал бы сейчас мрачную тень, сливающуюся со всеми остальными и не нашёл бы, не признал, принял бы за своего. Но нет, Пэк прямо сейчас глядел на пожирателя душ в упор и прекрасно знал, что он не дальний родственник покойной, не житель деревни и даже не прохожий, а тот, кто совсем недавно поглотил её суть, оставив людям лишь простые воспоминания, фотографии и пустое тело. Что он здесь делал? Что чувствовал?

С закатом церемония стала заканчиваться. Все говорили последние слова, прощались с несуществующим уже духом и покидали мрачное кладбище. Спустя полчаса осталось всего несколько человек. Бабушка уже ушла вместе с успевшими проплакаться супругом и другом умершей, а Пэк глядел на тёмную, так и не показавшую своего лица фигуру, стоящую в самом конце очереди к могиле. Каждый благодарил, просил прощения и, иногда по привычке говоря «до свидания», исправлялся на «прощайте» или «в добрый путь». А кто-то не исправлялся, видно, надеясь встретиться за границей. Падальщик, когда все, кроме, конечно, его знакомого, покинули место погребения, опустился на свежую перекопанную землю, подогнул колени под себя и сложил руки в молитвенном жесте. Он что-то шептал, вновь неразборчивое и не пересекающееся с человеческим языком. Он всё бормотал и бормотал, без устали, без пауз, будто действительно читал идеально заученный текст. Бубнёж стих только через несколько минут, когда каркнула последняя ворона, покидая насиженное место на иссушенной ветке. Человек, очнувшись от окутавшего его транса и зловещего вечернего тумана, которого на самом-то деле и не было, тревожно проводил взглядом птицу, пробежался глазами по окружавшим их могилам и сел рядом с чужеродным. Молчание не могло длиться слишком долго, по спине смертного уже начинали бежать мурашки от накатывающего мороза и страха. «Что ты ей говорил?» спросил он, не отводя глаз от фотографии на вертикальной каменной плитке. Ответ утонул в тишине усопших и треске засушенных деревьев, брат лесного ветра разнёс его по своей территории, прокатил по чужим памятникам, рассказал плачущим ангелам, неухоженным, поросшим плесенью и мхом крестам, мудрым воронам в чёрных фраках, бледной от голода луне и только потом донёс до самого Пэка. Падальщик любит души людей, они помогают ему насытиться на долгое-долгое время, позволяя спокойно существовать, не беспокоясь о голоде, но ему совершенно не нравится забирать их, особенно, если дух покинул тело совсем недавно и ещё не был погребён. Конечно, душу разумного смертного достаточно легко упустить, так что медлить нельзя, но и лишать бедняг права на прощание с их родными существо в чёрном тоже не может. Оно специально оставляет ту маленькую часть, перед которой все так слёзно просят прощения, которую поминают и благодарят, оплакивают на церемонии и приглашают к алтарям с их вещами. Оно тоже не остаётся в стороне, благодарит за пищу, за тепло и воспоминания, за прекрасный вкус и обилие эмоций, благодарит за прожитые кем-то года и за всё то, что они когда-то делали, хорошего и плохого, сочувствует их оборванной судьбе и, желая удачи, тоже говорит «прощайте». Так же Падальщик говорил «пока» съеденному волками оленю, то же самое произносил на церемониях погребения тётушки и мамочки Пэка.

Сейчас существо в чёрном плаще сидит очень близко. Оно так спокойно, погружено в свои мысли, что Пэк не может вновь не попытаться глянуть за завесу ткани, на манящие его своими бликами алые чешуйки. Падальщик ничего не говорит против и даже не дёргается, когда плотный плащ отходит в сторону, ведомый чужой рукой, когда обнажаются его крылья. Демон, вынужденный скитаться по лесам и скотобойням в поисках пропитания. Птица, растерявшая все свои перья, более не достойная независимости и свободы в ничейном небе, та, что была рождена летать, но теперь вынуждена ползать. Блестящие красные пластинки на верхней части крыла были, безусловно, изумительны, достойны миллиона восхищённых взглядов, как и мягкие, словно детский пушок пёрышки, исходящие ниже, переплетающиеся меж собой, колыхающиеся от любого неровного вздоха. Но верхушка, словно фантик, пыталась заслонить своим сиянием один огромный недостаток — мембраны, дающие возможность в обычном случае ветру держать свободное тело. Кожа была рваной, дырчатой, местами изрезанной, покрытой шрамами и старыми ожогами. Шанса подняться в небо, пролететь без страха свалиться, хотя бы несколько метров, больше не было и быть не могло. «Кто же подрезал тебе крылья, Падальщик? Какой эгоистичный, жадный до денег птичий фермер сделал это?» — хотелось воскликнуть Пэку, но язык онемел, ужаленный осами ужаса. Теперь сияние чешуек и перьев не имело значения, теперь и чёрный занавес не способен был укрыть порок чужого тела. Как же это смешно, Пэк считал, что уже повзрослел, но на деле ведь по-прежнему остался простым двенадцатилетним мальчишкой, что застал свою дорогую мамочку в луже клюквенного сока со вкусом железа.

Как и в лесу, Падальщик не дал остальным вопросам успеть вылететь из рта Пэка. Существо скрылось незаметно, притворившись туманом, слившись с ночным мраком и светом луны. Вновь десятки фраз остались невысказанными, бурлящими внутри маленького человечишки, ищущие и прогрызающие пути, словно крысы, бегущие от раскалённого металла. Парень ушёл с кладбища, преследуемый тревогой и страхом перед свободными, возможно, недоеденными душами и зомби, которые ещё ждут своего часа, выбирают, будет ли этот мир подвержен нападению мертвецов, как другой, на параллельной линии, или нет. Хотелось бы, чтобы для планеты был уготован какой-нибудь другой апокалипсис, до которого Пэк не доживет.

Плохо оставлять остатки пищи на открытом пространстве. Она начинает гнить, источать неприятный запах, на ней находит свой приют плесень, личинки мух и следы тараканьих лапок. Она становится рассадником вирусов, вокруг неё принимаются стоить легенды и страшные истории овощи из холодильника, а в руинах некогда белой тарелки начинают выть от горя духи куриной котлеты, дольки помидора и корочки хлеба. Та хворь, от которой полегла недавно погребённая старушка, не скрылась вместе с телом под землёй, а наоборот принялась завоёвывать власть над деревней. Первым слёг супруг её, за ним старина Чжу и ненаглядная бабушка Гирз, о которой Пэк пёкся больше всего. Болячка поражала их троих в течении целых двух недель. Три дома с окраины было принято вынести на карантин. Никто и не сопротивлялся, все понимали, что ещё больше больных никому не надо. Парнишка перестал ходить за водой, носил лишь больным, да и то с малой охотой. Больше его волновала бабуля, чьё состояние с каждым днём становилось лишь хуже. Не могло помочь ничего, никакие травы, бульоны, народные средства. Тело старушки пылало, будто раскалённый метал, глаза наливались кровью, а кости выпирали всё больше. Все знали, выхода нет, нужно всё принять как есть, не тратить настойки и чаи, но Пэк просто не мог смириться с этим, он не верил, не хотел, прикладывал все усилия, чтобы спасти невинную старческую жизнь. Он читал молитвы, зажигал свечи и ладан, ходил к священному источнику, не спал ночами, упрашивая высшие силы помочь и даже заявлялся в храм, несмотря на карантин. Важнее всего ему была сейчас жизнь его родной души, с которой они успели переплести десятки вен и артерий, он был готов отдать себя всего, неспособен был перетерпеть ещё одну потерю. В этот раз его швы просто не выдержат.

Старушка уже отжила свой век, она многое повидала, многому научилась и научила. Пэк был её сокровищем, откопанным среди горы скитаний и ненужных ей, потерявших свой вкус и цвет, смыслов. Все причины жить уже давно угасли, остались лишь мелкие мошки, которые и в совокупности горели не лучше простой восковой свечки, а он сиял, словно маяк, подзывал к себе, показывал долгожданный берег, к которому Гирз плыла все эти долгие года, мучаясь от проклятой цинги, порочащих её красоту синяков, кровоточащих дёсен и рассыпающихся в труху зубов. Милый мальчишка, поливающий её огород, слушающий нравоучения и рассказы о непростом житие каждый вечер. Он стал для неё тем ребёнком, утерянным много лет назад, напомнил о том, какого это, заботиться о ком-то более осознанном, чем кот с порванным ухом. Она благодарна ему за всё, что он делал, и совершенно не хочет, чтобы он плакал на её похоронах. Ей больно, но она улыбается, глядя, как он жалобно трясётся над её койкой, пытаясь предложить очередную чашку настойки из зверобоя, чабреца, мяты и каких-то ещё очень странных сочетаний. Он не сможет не горевать, но Гирз лишь желает, чтобы он не убивался, чтобы жил дальше, чтобы верил, что всё ещё будет, чтобы не знал, что она уже смирилась со своей кончиной. Ей здесь больше нечего делать, она отдала своему дорогому маячку всё, что могла, ей уже пора отправиться на покой. К тому же, высшие силы уже очень давно ждут плату за использование их священной воды. Наверно, душа пожилой мудрой женщины сможет подойти для этого, сослужить хорошую службу после конца. Сейчас милая женщина пыталась утешить свой ненаглядный огонёчек. Разговаривала с ним, отвлекала от главного и послушно пила принесённый чай. Она не могла отказаться от даров в столь значимый момент. Пэк плакал, и матушка Гирз знала почему, но старалась продолжить разговор, словно ни в чём ни бывало. Она видела, как он трясётся, как умывается солью не лечебной, а лишь раздирающей старые раны ещё больше, как он душится горем, но ничего не делала, лишь говорила и говорила, зная, что он никогда не хотел показать свою слабость при ней. И сейчас не желал, чтобы она видела его таким. И Гирз послушно слепла, не прекращая рассказов о вкусных блинчиках, что она ему когда-то готовила, тёплых летних вечерах, постепенно сменяющихся осенним теплом и хорошенькой рыжей кошечке, которую женщина отыскала в молодости и приютила вместе с растущими в её утробе малютками.

Когда большие часы в гостиной ударили одиннадцать раз, матушка Гирз уже спала. Она видела свой последний сон, наверное, самый лучший, наполненный только тёплыми счастливыми воспоминаниями и ничем более. Пэку очень хотелось в это верить. В воздухе, помимо уже таящих ароматов свечей и чая, пахло смертью. Она была уже близко. Наверняка за ней же, словно наглый репейник на шлейфе, тянулся и Падальщик. Он не виноват, он просто хочет есть. Он трус, он не убивает, он слишком слаб, просит прощения у оленей и мёртвых, читает молитвы и скрывает свои ободранные крылья под длинным одеянием, и Пэк ведь говорил, что все старые обиды давно позади, но, о боже, как же ему сейчас плевать на всё! Его матушка, дорогая и любимая старушка Гирз больше никогда не проснётся, а Падальщик думает о том, как бы поживиться её мудрым духом. Пэк просто уже не в силах держать свои же обещания, он не может, ему слишком больно, его сердце вновь кровоточит, он снова винит во всём демона, кричит, что это он, человек в чёрном, несёт смерть, что вина лежит лишь на нём одном и ни на ком другом, что нет рассадника бактерий хуже, чем падальщик, что такому, как он, запрещено существовать бок о бок с людьми. Пэк давно думал, что все его слёзы уже выплаканы, что больше нет их и никогда больше быть не может, но вот они снова льются из него нескончаемым потоком. Вот он снова трётся лицом о бездыханное тело дорогой ему души, вновь ищет тепло в обледенелых руках и надеется услышать ещё одно коротенькое слово, чтобы в последний раз насладиться чужим голосом. И снова не слышит ничего, кроме собственного воя и тиканья часов. Он не может поверить, что её ноги больше никогда не пройдутся по саду, который он так старательно поливал, что старые суставы больше никогда не заболят, не заставят молодого делать всё вновь самому, а сморщенные руки больше никогда не коснуться его волос с той же нежностью и трепетом, не обнимут, не погладят по руке, что узенькие губки больше не улыбнутся, не скажут «доброе утро» или «спокойной ночи», Пэк больше никогда не услышит того дрожащего голоса и фразу «Я тебя очень-очень люблю». Больше никогда.

Он плакал все три дня после смерти, на подготовке к погребению и на самой церемонии. Он терял кровь от внезапного разрыва артерий и вен, лишался эмоций, чувствовал, как самое дорогое всё быстрее отдаляется. Он сидел у могилы, раз за разом прощаясь, благодаря, извиняясь и погружаясь в новые акты поминания и самоистязания. Он всё сидел и сидел, не замечая никого, не обращая внимания даже на тех, кто был особенно долго прямо под его боком. На Четвёртый день он слёг всё от той же хвори. Не был ни удивлён, ни рад. Он был разбит, истерзан самим собой. Швы давно порвались, и рана окончательно разошлась, разделив почти не бьющееся сердце на две половинки. Пэк лежал на той же кровати, что и старушка Гирз. Ему было уже всё равно, он потерял надежду на излечение и просто ждал своего конца, забываясь сном, вспоминая былое и снова рыдая. Его милая мамочка, его тётушка, бабушка. За что же ему всё это? Неужели он где-то очень сильно напортачил? Неужели кого-то убивал или истязал? В чём же таком надо было провиниться, чтобы на его голову свалились такие муки, кому он насолил? Не уж-то самой судьбе? Или кому-то вне материальной досягаемости?

Ответно нашёлся, казалось бы, сам собой, когда застоявшийся, пропитанный больным телом воздух сотрясся. В углу комнаты, меж шкафом и стеной появился он. На самом деле, Падальщик явился сюда через окно, и Пэк знал это, но почему-то до сих пор позволял разыгрывать эти театральные стенки перед ним. Падальщик молчал. И Пэк тоже. Им было просто не о чем говорить, они были никто друг другу. Простой смертный и демон, поедающий души. Их ничего не связывает, они не друзья и не враги, их встреча вообще могла бы никогда не состояться, если бы только не стечение обстоятельств. И даже если бы Пэк когда-то увидел странного человека в длинной чёрной мантии среди остальных вполне открыто одетых деревенщин, он бы не придал этому значения, он бы подумал: «что за сумасшедший» — и пошёл дальше своей дорогой, вспоминая этот случай лишь по пьяне, как шутку. Как бы парню хотелось не знать всего этого, не быть знакомым с лесным и кладбищенским ветром, никогда не видеть ободранных крыльев и ярко светящихся алых пластинок, не знать, что случиться со всеми его мыслями, чувствами, воспоминаниями и переживаниями после того, как его тело окончательно перестанет вырабатывать тепло, когда он покинет защитную оболочку и окажется совсем беззащитным перед чужой пастью. Но он не мог забыть, как бы не хотел. Желал отвлечься, но всё больше и больше думал о противном, следуя ненавистному закону подлости. Его руки нервно дёргались, веки сжимались, давя на глазные яблоки, стараясь выжечь ненужные фразы и образы, но лишь тратя драгоценные силы, не давая плодов и приближая горький сон. А между тем существо в плаще приблизилось к кровати. Оно стояло над лицом, пристально глядя сквозь кожу в глаза. Пэку казалось, что оно высасывает из него последние крупицы сил, приближая кончину, чтобы как можно скорее поживиться человеческой душонкой, навсегда забыть о неудачном “знакомстве” со смертным и снова прочитать свою молитву на неизвестном языке, попросить прощения, прикрывая на самом деле свои коварные мыслишки и злодеяния.

Падальщик совсем недавно поглотил часть духа старушки Гирз. Она была не против принести пользу даже в таком ключе. Она улыбалась и оставалась как можно ближе к Пэку, которым так дорожила, которого любила всем своим, пусть уже и остывшим, сердцем. Конечно, лужа эфемерной крови, возникшей после разрыва была огромна, даже походила на ту, которую существо в чёрном одеянии видело тогда, когда впервые встретило мальчишку. Он увидел Падальщика, запомнил и затаил детскую почти не невесомую, но колкую обиду. Пэк даровал ему имя. На самом деле, он не первый, кто сделал это, не первый, кто проклинал и желал смерти, но первый, кто так долго помнил его. И не важно, с какими чувствами бок о бок всплывало это имя в голове, главное, что мальчишка вообще его помнил, не забывал, не относил к простой сказочке, городской легенде. Он верил в него. Да, пускай подобным хвастаться не стоит, будет неприятно, если люди узнают о созданиях потусторонних как о реально существующем виде, но как же приятно ощутить свою значимость, свою реальность спустя десятилетия, проведённые в виде простого тумана, такого, который вроде бы и есть, но в то же время его нет. Падальщик уже совсем забыл, что он может быть настоящим, что имеет хоть какую-то власть не только над воздушными частицами, но и над теми, кто создан из плоти и крови. И пусть его имя не самое приятное, вызывающее у многих отвратительные картинки и ассоциации, это было его имя, которым его звали столько лет подряд. Птица, лишившаяся перьев, более не способная ощутить свою независимость и свободу в голубом небе. Рождённый летать, но вынужденный ползать и питаться умершими, в силу своей трусости и слабости. Как же он жалок. Конечно, поглоти он душу своего «друга», он останется совсем никем. Никто не вспомнит, не запомнит, не узнает. А потому он сохранит чужие воспоминания, смех и слёзы, чувства, в которых нашлось место и ему — кладбищенскому туману и молитве на неизвестном языке, пылающим чешуйкам и ободранным мембранам, пустым стеклянным глазам и пепельным волосам.

Следующим утром Пэк покинул этот мир. Он не прощался с Падальщиком, и демон тоже ничего не сказал, лишь проводил уязвимое существо до безопасных дорог. Он не мог подняться вместе с душонкой наверх, ему туда был отрезан путь, но он ещё очень долго стоял и смотрел вверх. Он глядел в след своему другу, который его же таковым не считал. Падальщик, так долго пробывший в тени капюшона, который мог легко снять в любой момент, лишь сегодня обнажил своё побледневшее лицо, придал сияющие волосы свету и, по окончанию своей молитвы, вновь погрузился во тьму.