Падальщик.

Добытая обманом пища по сути — отрава.

Я толкать на гибель невиновных не имею права.

Удар исподтишка — позор и безобразие.

Дайте танк(!) — Ария змея.

Ветер шумел в кронах деревьев, встряхивал листья, будоражил прикорнувших на ветках птиц своими ледяными коготками. Обычно он игрив и задорен, ночами и в морозные вечера тёмной зимы может стать страшен и опасен, а на закате, у реки или ущелья, когда рядом сидят двое влюблённых, и романтичен. Но сегодня он заинтересован. Черноволосый водонос уже не первый раз заявляется в лес и нагло крадёт из него воду. Куда он её несёт? Кому? Что за песни он поёт, таская кувшины? И почему так радостно слушает птиц? Ветер не может спросить, а чужак ответить. Их языки слишком уж различны, не поймут друг дружки. И сейчас ведь человечишка пел что-то, протягивая гласные, присвистывая и лишь иногда затихая — вслушивался в ответный свист птичек. Они любили громкоголосового творца, частенько летали за ним по чаще, сидели у пруда, ожидая его прихода, оставались у окраины леса, наблюдая за уходящим домой талантом. Только сегодня они почему-то не спешили задерживаться, стихали, прятались, сливаясь с листвой, и улетали. Пернатые уходили прочь из этой части леса, вместе с другими дикими жителями. Вокруг становилось пусто и тихо. Рядом опасность. Лес это знал, его жители и ветер, а вот чужеземец — нет. Он не понимал их языка, не слышал предупреждений, да и сам не в силах был почувствовать колющий как репейник, взгляд. Пэк не видел чужеродных теней, не чуял дыхания позади себя, копошения ног в кустах и кровоточащих от многочисленных царапин древесных стволов. А вот оно его уже давно приметило. Пусть и не сторонилось, но и не пыталось специально попасть на глаза давнему знакомому, не пугало и не строило злых козней. Ему просто было по пути с работягой.

  Черноволосый Пэк помнил песенку наизусть, его тётушка столько раз пела её ему, что забыть такое уже можно было считать незаконным, а наказанием делать смертную казнь. Шутка, конечно, тётушка была прекрасным человеком и просто спела бы ещё разок. Жаль, что тогда, в тот вечер, парень отказался от колыбельной, решив, что уже достаточно взрослый. Ах, как бы ему хотелось вновь услышать тот сладкий голосок! Жаль, что это невозможно, нельзя достать поеденный рыбками и рачками труп с озера. Он уже давно стал частью извести, потерялся в песках. Даже костей Пэк больше не увидит. Кажется, когда улетели слушатели, парня понесло на всякие мрачные мыслишки. С чего бы вдруг? Наверно, он просто перетрудился. Да, ему нужно отдохнуть и желательно сейчас. Донесёт этот кувшин с водой и на боковую, на сегодня физического и умственного труда ему хватит, ещё одного похода в лес или загадки из кроссворда от старика Чжу он не вынесет. А пока можно забить голову размышлениями о завтрашнем дне, возможными поручениями, несбывшимися мечтами и философскими вопросами. Вон, его домик уже виднеется, осталось совсем немного. Цель видна, а потому незазорно начать растрачивать последние силы и ускорять шаг. Пэк всего за пару минут достиг лесной границы, пересёк её и оказался на своей, родной территории, где говорили все на понятном языке, без лишних метафор, двойных смыслов, жутких диалектов и жаргонных выражений. Радостно поприветствовав расходящихся старичков и послав сладкий воздушный поцелуй юной соседке, парнишка прошмыгнул мимо спящей собачонки, страшась, как бы та не очнулась и не наделала с перепугу или радости лишнего шуму, и зашёл в дом. Здесь всегда приятно пахло сушёными травами, особенно ромашкой, чёрным чаем и иногда домашней едой. Это было не его жилище, но Пэк знал здесь каждую ворсинку на коврике, каждую досочку и каждую пылинку, словно жил тут со времен стройки. Рассыпающееся в труху место уже стало родным, как и его хозяйка — старушка Гирз. Для него, юного, она, конечно, была матушкой, пусть и не кровной, пусть и не опекающей его всё детство, но такой любимой. Сейчас она спала. Парнишка, как и всегда, вылил принесённую воду в специальную ёмкость, отставил кувшин и присел на лавочку пред столом. Не стоит тревожить чуткий старческий сон, полы тут скрипучие, да и сам юнец уже давно привык дремать на каких-то не особо мягких поверхностях. Было ещё светло, мрак лишь начинал сгущаться, а значит, было ещё немного времени на вечерние раздумья, ставшие уже неотъемлемой частью каждого кончающегося дня

  Пэк посмотрел в окно, сквозь оранжевые лучики и грязь, на соседский дом. Там жила пожилая пара, всё ещё держащая при себе рыжего кота и пса. Старушка обычно вязала, сидя у окна, а её супруг в то время возился либо в саду, либо с питомцами, да и то не особо охотно. Но сегодня совсем никого не было видно, ни в доме, ни в саду, ни на улице в целом. Если с первыми двумя всё было ясно: на бедную пожилую женщину напала хворь, вот они и сидели на пару на карантине, то что же случилось со всеми остальными? Может, решили разойтись по кроватям чуточку раньше? Всей окраиной сразу. Да что уж таить, Пэка и самого чего-то клонит в сон. Наверно, день просто такой, случается иногда. Завтра всё снова оживёт, все начнут делать отложенные дела или продолжат убирать их на следующий день, будут отдыхать и поливать цветы, изучать новое и повторять старое. Завтра для каждого начнётся новая крохотная жизнь, нужно лишь перетерпеть небольшой акт перерождения. Стать на пару минут бабочкой или каким-нибудь жучком, которого раздавили, пока шли в магазин, пожевать листов и так же выползти на дорогу, чтобы жизнь кончилась под огромным ботинком и неупокоенная душа вернулась в покинутое человеческое тело. Или просто поспать.

  Пэк глянул в окно ещё раз, перед тем, как закрыть глаза и с удивлением обнаружил, что улица оказалась не так безжизненна, как показалось парню на первый взгляд. У окон соседского дома стоял некто в чёрном одеянии. От усталости ему даже на пару секунд показалось, что этого человека он уже знает. Может, старина Чжу? Он преданный друг этой семьи и точно бы не упустил шанс навестить захворавшую. Но нет, это не он, а то бы мужчина уже давно постучал в дверь или вошёл. Может, кто-то из ребятишек? Из соседней части деревни, более молодой, пришёл поглазеть на выживших динозавров. А зачем ему смотреть на больных? Они разве интересны? Не укусят, не погонятся, не рыкнут. С такими не поиграть. А вдруг вор? Да, очень похож. В тёмном облачении, с капюшоном и скрывающей лицо завесой ткани. Почему же тогда не лезет в дом и не берёт то, что хочет? Не выворачивает пожитки бедняг ещё больше? Потому что это не расхититель чужих домов. И не гость. И не наблюдатель. Пэк знал его и вправду уже видел. Но не в лесу, нет, намного раньше. Дважды оно являлось, чтобы поживиться сущностями дорогих мальчишке людей — его маменьки и тётушки. Оно тревожило, выслеживало и выжидало скорых покойников, чтобы успеть выхватить свою долю. Оно просто хотело выжить, а мальчика, страдающий потерей, желал ему долгих мук и смерти. Он рыдал, молил все силы, о которых знал, о том, чтобы его месть когда-нибудь свершилась, но никто, совсем никто его не слышал. Соль лечит. Слёзы солёные. Но даже она не способна залатать рваные раны. Более того, она лишь усугубит, ещё больше раздражит и без того истощившийся, борющийся с грязью изо всех сил, оголённый пласт кожи. Она лишь липовый целитель, а вот время, с оценкой в четыре и пять звёзд, лечит по-настоящему, вне зависимости от статуса, рода деятельности и возраста. Со временем любая рана перестанет кровоточить и болеть, оставляя за собой лишь видимый след. Иногда он может быть мал и почти не заметен, такой, о котором забудешь и больше не вспомнишь, если только кто-то посторонний не тыкнет тебе на это пальцем, а иногда он может остаться таким же ужасным, огромным, таким, который не скроешь, даже если будешь очень пытаться. Шрамы Пэка внутри, их никто не увидит, если он сам не скажет или внезапно не согнётся пополам на чужих глазах от внезапно разошедшихся швов, которые он долгие годы так бережно накладывал на пульсирующие порезы. Он очень старался забыть обо всём, стереть из своей памяти всю жизнь разом, чтобы не было больше никаких болезненных ощущений, но, увы, такое сделать ему не по силам. Две смерти, запечатлённые невинными детскими глазками, не забудутся уже никогда.

Пэк сам не заметил, как погрузился в раздумья и его глаза слиплись. Он уснул. Не было ни бабочек, ни ботинков, ни волшебных миров, ни сахарной ваты, которую он всегда мечтал попробовать, но было прошлое. Скулящее, кусающееся и поедающее пропитанные кровью нитки на сокрашающейся мышце. Парень даже не сразу понял, когда морозное туманное ведение превратилось в такое же холодное слякотное утро. Старушка Гирз уже ходила по огороду, высматривая жухлые листочки и наливающиеся краской плоды, разглядывая облака на небе и раздумывая о приближении дождя. Если встала она, значит пора подниматься и сыночку. Дела сами себя не переделают, так ведь? Хоть всю растительность в огороде не придётся поливать. Но вода понадобится и, наверно, первым делом для дома больных. Однажды, помнится, ему рассказывали историю о благородной кошке, перенявшей недуг хозяина. Всякое бывает. Да и, даже если не всё так гладко, воду с того пруда местная старость считает святой, самой чистой, вот и жалуют лишь её, а другую для стирки, да уборки используют. В прочем, хорошо, что у них есть молоденькая сила, а то бы самим приходилось таскаться в такую даль раз за разом. В прочем, это уже стало своеобразной работой юноши, ему платят, и он всем доволен. Почти всегда.

  Сегодня лес оставался тих и насторожен. Ветер не спускался ниже древесных крон, птицы ещё сидели в гнёздах, а звери в норах. Они принюхивались, прислушивались, чуя чужака. Как жаль, что незваным гостем тем был не Пэк, а кое-кто другой. Тот самый «кое-кто», которого парень уже знал. Он стоял меж деревьев, пред разворошённым телом молодого оленя, вероятно, съеденного волками. Он глядел в пустые глазницы дитя леса и что-то шептал, вероятно, заклинание или молитву. Что ещё он мог бы читать в таких обстоятельствах? В любом случае Пэк не желал тревожить его, но любопытству противостоять тоже был не в силах. Медленно и аккуратно, словно лиса, охотящаяся на зайца, парень приблизился к чужаку. Тот не отвлекался от своего и дела и, казалось, даже не замечал инородного дыхания и тепла. По крайней мере, так думал Пэк, очень хотел надеяться. Слова существа в чёрном были неразборчивы, слишком тихи и смешаны между собой, а может, текста были вовсе на другом, вновь чуждом человеку языке. Закончив чтение, существо подняло голову от тела. «Что ты здесь делаешь, человек?» — спросило оно столь глубоким мужским голосом, что у второго побежали мурашки, и он тревожно обернулся назад, будто проверяя, нет ли рядом кого ещё и действительно ли с ним разговаривает укрытый тканью Падальщик. «Я хожу к пруду за водой,» — ответил Пэк, медленно подходя ближе. Существо обернулось. Это оказался мужчина с пустыми глазами. Таких парень больше нигде не видел, кажется. Или он вновь себе врёт, боясь на самом деле вспомнить про этот самый пустой взгляд, не свойственный бодрому и здоровому человеку. И снова он избегает ключевых слов. Они молчали, как лес, как ветер и притаившиеся дикие дети. Человек первый разрезал белую пелену, спросив: «Кто ты?». Ответ последовал, кажется, только спустя сотню мучительно долгих лет, а, может, его и не было вовсе. В лесу зародилось слишком много ложных голосов, поселилось поколение подражателей, уже и разобраться не под силу, где истинный клич был, а где ложный. Существо перед Пэком не было простым скотом, заморским чудом или очередной лисицей, грабящей курятники. Это было нечто иное, питающееся таким же эфемерным кормом, как и оно само, ело чужую суть и мысль, перехватывало слова и взгляды. Оно пожирало беззащитные души, лишившиеся своего тёплого домика. Считать его убийцей — глупость, нечто в мантии не способно убивать, оно слишком трусливо и слабо для этого. Оно прячется меж деревьев и на его ветках, следуя по пятам за невинным созданием, что вот-вот должно стать чьим-то обедом, оно страшилось выходить в люди, лишь потому, что боялось, что с ним может кто-то заговорить. Оно читало молитвы пред умершим животным, считало, что любой достоин хорошего поминания, будь то простой жучок или видный правитель. Все они, живые разумы, смогли принести большую пользу как до, так и после своей кончины, они все, в каком-то роде, — герои. А герои достойны доброй памяти. Оно никогда не делало никому больно, но, вопреки всем своим просьбам, встретилось лицом к лицу с человеком. И не простым деревенщиной, что давно уже б перекрестился, да убежал восвояси, а с тем, кто уже знал его. Тем, кто так долго желал простому голодающему смерти. Тут уж и не ясно стало, кто от кого больше дрожит. «Я более не держу на тебя зла,» — пытался заверить беднягу Пэк, делая ещё шаг навстречу: «Я давно отпустил старые, беспочвенные обиды». Между ними не осталось и двух метров. Они были близко, слишком близко для существ с противоположных сторон мира. Ветер, почуяв уверенность дружка, спустился, тревожно оповещая, что он ещё рядом, что не оставит его одного наедине с, возможно, опасным чужаком. Морозные коготки подцепили чужое одеяние, обнажая скрываемое столько времени. Одежда внутри была так же мрачна, как и снаружи, но спрятать всё под чёрной тканью всё равно не удавалось: на свет проступили алые чешуйки чужих крыльев с оборванными дырчатыми мембранами. Человечишка, ведомый детским любопытством, подался вперед, чтобы лучше рассмотреть чудо. Но, как и думалось, спугнул своей импульсивностью нарастающее в ином теле доверие. Существо испуганно вздрогнуло и тут же, словно растворившись, скрылось в лесной чаще, оставив Пэка среди своих лесных друзей одного.

  Парень стоял на месте не долго, знал, что крылатый Падальщик не вернётся, а потому, чтобы не тратить время только на раздумья, решил вернуться к своей работе и обсудить всё случившееся с самим собой по дороге. Только вот, стоило сойти с места, как голова его на мгновение опустела, а потом забилась роем других, совершенно не нужных на данный момент мыслей. Кажется, к вечеру должен был начаться дождь, а может и к обеду. Пэку нужно ещё как минимум раза два сбегать за водой, хорошо было бы поторопиться, иначе он промокнет, не сумев противостоять своей совести, отчаянно желающей донести кувшины чистейшей воды до их получателей. Некоторые птички, видимо, самые смелые, уже стали выползать из своих норок, чирикать и петь, следовать за водоносом, ожидая целительных песенок, что сейчас смогли бы отвлечь от тревог. Увы, нужно извиниться перед пернатыми друзьями, Пэк сейчас не в самом лучшем своём положении, сам сидит под покрывалом тревог и мечтает отвлечься на чью-нибудь песенку. Он ведь всегда пел им, улыбался и источал добро. Сейчас ему нужна передышка. И птички, видно, поняв, что концертов сегодня не будет, улетели к своим братьям и сёстрам, что всё ещё боятся показать клювик свету.

Водонос дошёл до пруда и наклонился, набирая в глиняный кувшинчик прозрачную, якобы святую жидкость. Как же смешно, что он, когда-то страшившийся даже обычного стакана воды сейчас занимался чем-то подобным. Конечно, большие озёра и реки ещё вызывали у него некое опасение, иногда даже настоящий страх, но такое уже случалось реже и реже. Кажется, попытки забыть о прошлом начинали давать свои плоды. Они довольно сладки, пусть многие ещё и недостаточно спелы, но всё же проглядывались через них неудачные, червивые или гнилые, валяющиеся у корней дерева. Иногда не заметишь один такой, наступишь и испачкаешь обувь, которую так старательно вычищал последний битый час. Как, например, сейчас. Пока Пэк наполнял второй кувшин он, внезапно забыв о негласных правилах, всмотрелся в глубину. Он наблюдал за растениями там, за редкими рыбёшками, частичками водорослей и какими-то ещё мелкими созданиями. Он глядел на их жизнь, на мутнеющую воду и вспоминал о ней, о своей драгоценной тётушке. Как она смеялась, как брызгалась в него водой и манила за собой в озеро. А он отказался. Глупец. Хотел лишь посидеть на бережке, и не смог вовремя оказаться рядом. А ведь был бы шанс спасти её, пойди он вместе с ней искупаться! Всего разок и ничего бы не было! Какой же он упрямый! Эгоист! Как он мог? Ах, глупое дитя! А ведь если бы он умел говорить своей лени «нет», если бы заставил себя встать хотя-бы ради неё, то тогда не было бы слёз, похорон без тела, не было бы утешительных объятий со стороны её друзей, дома чужой старушки, сантиметрового слоя пыли на его собственной кровати, к которой он уже не подходил, кажется, лет сто, не было бы ночей в одиночестве, печальных воспоминаний, был бы её голос, ещё колыбельные и прогулки к озеру. Его жизнь сложилась бы совсем по-другому, не поленись он тогда встать с насиженного местечка. Тогда бы он не увидел Падальщика ещё раз, не стал бы вновь проклинать, так и оставив его образ в памяти простым видением, детским страхом, разыгравшимся воображением. Тогда бы сегодня, встретив Пэк его в лесу, он не подошёл бы ближе, перекрестился бы, помянул Чура, да и убежал восвояси. Уже пил чай с тётушкой и обсуждал неведомое чудо. Потом бы по деревне пошёл слух, и все стали бы избегать походов за грибами и ягодками. Или тётенька бы всё равно умерла, просто как-то по-другому, немного позже? Через неделю? Месяц? Год? А может, только спустя долгие десятилетия, когда стала бы такой же осунувшейся и толстенькой, как старушка Гирз? Как бы всё сложилось, если бы Пэк поступил тогда немного по-другому?

  Вернувшись в деревню, парень с печалью обнаружил, что тот трюк с котом всё же не был приведён в действие. Старушка из соседнего дома умерла прошлой ночью. Скоро должны были состояться похороны, а пока в доме вертелись двое стариков, утешая друг дружку, печалясь над вещами покойной и закрываясь от всего мира, раздирая свои кровоточащие сердца ещё больше, как Пэк когда-то. Как бы они оба от горя не пошли вслед за любимой женщиной. Тогда всю деревню это пошатнёт ещё больше. Смерть — всегда потрясающее в плохом смысле событие, навевающее мрак и тоску. Всегда жаль не столько покойников, сколько их близких, иногда даже не связанных кровью, но обречённых на печаль и долгую скорбь, а иногда и на страдания. Пэк прекрасно понимает их, ведь сам когда-то терял близких людей. Он помнит, как это больно, знает, как долго заживают раны, никогда не забудет ни один шов, который он накладывал на рвущееся с каждым вздохом сердце.

Старушка Гирз сидела на кухне, скорбящая и разглядывающая узоры на салфетке. Покойница была ей хорошей, наверно даже лучшей подругой, которой она бесконечно дорожила. Но вот только сейчас бабушка всё равно не могла отыскать хоть немного смелости, чтобы заявиться к горюющим и навестить уже утратившее душу тело до похорон. Наверняка в том доме уже завешаны все имеющиеся зеркала. Они не знают. Они делают всё так, как велят традиции. Может, даже чувствуют чужое эфемерное присутствие. Может, то порождения опечаленного мозга, страстно старающегося вернуть то неповторимое тепло, что могла давать старушка при жизни, может, то объедки, оставленные Падальщиком, но, всё же, очень хочется верить, что это целёхонький кусочек души, сумевший ускользнуть и остаться нетронутым, который пришёл в последний раз взглянуть на другие, чужие по факту, но такие дорогие сути. У душ ведь нет крови, так? Одна с другой не связана ничем, кроме как воспоминаниями. А, может, это такая своеобразная кровь, присущая телу нематериальному, подражающая человеческому облику. Тогда, выходит, чем больше воспоминаний, тем крепче кровная связь? С какой скоростью между двумя душами вырастают вены? Как быстро они разрастаются и как много крови перекачивают из одного призрачного тела в другое? Ведь чем их больше, тем больнее будет чужая смерть, некроз и ампутация. Сколько же липовой крови тогда прольётся? И будет ли она так же пугающе ала, как и её реальный кумир?