ПРОПАГАНДА, АВТОРИТАРИЗМ И СПЕЦОПЕРАЦИЯ
EQUALITYПеревод статьи Маскима Алюкова, май 2022, Nature
Оригинал https://doi.org/10.1038/s41562-022-01375-x
Так называемая «спецоперация», начавшаяся 24 февраля, потрясла мир. Среди различных проблем, спровоцированных «спецоперацией», вопрос манипуляции информацией стал по-настоящему важным как для публики, так и для исследователей. Каким образом режим Владимира Путина смог убедить россиян в необходимости поддержки «спецоперации»?
С самого начала «спецоперации» социологические опросы в основном показывали поддержку «спецоперации» в 60-70% среди населения [1]. В тоже время, опросы в авторитарных государствах, особенно в моменты политических потрясений, имеют сомнительную надежность. Есть доказательства того, что страх перед последствиями вынуждает граждан отказываться от участия в опросах и скрывать свое отношение к «спецоперации», тем самым завышая результаты опросов [1]. Хотя мы не можем оценить поддержку количественно, ясно, что существенная часть населения поддерживает происходящее — а точнее образ «спецоперации», сфабрикованный государственными СМИ.
В отличии от жестких диктаторских режимов прошлого, режим Путина – это «информационная автократия». Для утверждения своего господства, режим в большей мере основывается на манипуляциях информацией, чем на репрессиях [2].
Несмотря на это, контроль СМИ не равняется поддержке режима напрямую. Формирование отношения граждан к «спецоперации» и режиму – это многоаспектный процесс, связанный с конкретным недовольством, особенностями системы СМИ, а также сменами авторитарной среды. Исследования политических коммуникаций в автократиях показали несколько повторяющихся паттернов, необходимых для объяснения динамики пропаганды, поддержки режима и, в конечном итоге, поддержки «спецоперации» гражданами.
ГИБРИДНАЯ МЕДИА СИСТЕМА
Для более чем 60% граждан РФ телевидение – это главный источник информации, и оно полностью контролируется правительством. Российское телевидение показывает «спецоперацию» как ответ на предполагаемую враждебную политику киевского правительства, которое является националистическим и совершает геноцид против своих граждан в Восточной Украине. Западные страны осуждаются за поддержку националистов в Украине и подрыв национальных интересов России. К тому же, телевизионные каналы основываются на крайне необъективном описании конфликта и часто фабрикуют доказательства [3].
Для продвижения этого повествования и поддержки заинтересованности зрителей медиа-менеджеры полагаются на «агитацию» или комбинирование интенсивных политических сообщений с сенсационными, развлекательными форматами [4]. Также, нарратив, распространяемый телевидением, широко циркулирует в крайне насыщенных гибридных медиа-пространствах, в которых он путешествует в различных СМИ и платформах и имеет комбинированный эффект.
Российское правительство инвестировало значительные ресурсы в контроль интернет-инфраструктур, которые усиливают про-режимный нарратив и фильтруют нарратив против.
К примеру, наиболее популярный в России агрегатор новостей Yandex.News и поисковик Yandex делают ресурсы, управляемые государством, более видимыми, и смещают ресурсы, критикующие правительство [5,6]. Режим также широко эксплуатирует слабости глобальных социальных сетей, используя троллей и ботов. К примеру, запрограммированные боты в Twitter используются для продвижения по рейтингу поисковиков определенных историй и новостных СМИ [7]. Про-режимные комментаторы и тролли, получающие «зарплату» в социальных сетях, также частое явление. Хотя их вмешательство в политические дискуссии часто терпит неудачу в продвижении проправительственных рассказов, им удается отвлечь граждан от критики в сторону государства [8].
Хотя телевидение остается основным источником нарратива о «спецоперации», частично контролируемые и насыщенные гибридные медиа пространства укрепляют эффект от контролируемого государством телевидения. В результате, граждане воспринимают нарратив телевидения, как более достоверный, если этот же нарратив повторяется где-либо еще, к примеру, как информация, найденная в манипулятивных новостных агрегаторах и поисковиках [9].
СОВЕТСКОЕ И ПОСТ-СОВЕТСКОЕ НАСЛЕДИЕ
Вместо убеждения граждан, нарратив режима предоставляет основу для интерпретации существующих недовольств. Несмотря на ориентацию в первую очередь на отношениях между Россией, Украиной и Западом, обрамление российско-украинского конфликта затрагивает ранее существовавшие обиды и делает национальную идентичность заметнее по отношению к личной идентичности. Исследователи обнаружили, что нарратив режима, показывающий Россию как «осажденную крепость», окруженную врагами, вызывают сильные эмоции стыда и унижения, ассоциированные с болезненным опытом пост-социального транзита в 1990х и чувства исключительности, продвигаемого советским режимом [10]. Эти эмоции были ответственны и за чрезвычайно позитивный прием аннексии Крыма в 2014 году, который воспринимался как возможность России вернуться на карту мира и облегчить травму 1990-х [10]. Эмоциональный резонанс из-за аннексии Крыма оказал мощное влияние, выходящее за рамки политических предпочтений и улучшающее оценки политической, социальной и экономической сред — не только в настоящем и будущем, но и в прошлом [11].
Однако, это обрамление конфликта имеет негомогенное влияние на аудиторию. Один из повторяющихся паттернов среди соцопросов – это связь возраста, медиа потребления с поддержкой режима и «спецоперации». Молодые респонденты меньше полагаются на информацию из телевизора, меньше поддерживают режим и меньше верят интерпретации конфликта из телевизора, в то время как для старших респондентов верно обратное [1]. В дополнение, разница в политической идентификации влияет на то, как про-режимные нарративы истолковываются. Исследователи обнаружили, что, как и сторонники, так и критики режима интерпретируют политическую информацию предвзято, и не могут обнаружить ложные истории, если они совпадают с их мировоззрением [12]. Так как политическая идентификация, а не стремление к точности является драйвером обработки политической информации, сторонники режима часто склонны верить сообщениям режима вне зависимости от того, насколько они достоверны или ложны.
Правительственные СМИ освещают «спецоперацию» 2022 года через те же повествовательные тропы отношений России – Украины – Запада, которые использовались в конфликте Россия-Украина с момента аннексии Крыма, вызывая консолидацию вокруг правительства. Однако, в отличие от реакции на аннексию Крыма, это событие, похоже, не вызвало патриотической эйфории, выходящей за рамки организованной государством кампании, поскольку ужасные человеческие и экономические издержки войны очевидны даже для сторонников режима. И хотя государственные СМИ были достаточно успешны в навязывании взгляда на «спецоперацию» как ответа на угрозу НАТО, только 8-9% граждан думали, что Россия действительно должна послать вооруженные силы в Украину до начала «спецоперации» [13]. На протяжении «спецоперации», основные чувства в связи с ней также были негативными [14]. Несмотря на это, россиянам тяжело признать Россию агрессором, и они уходят в отрицание, видя во вторжении неизбежный исторический процесс [14].
РОЛЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО УЧАСТИЯ
Эффект коммуникации режима нельзя свести только к убеждению. Коммуникация режима также производит и подпитывает политическую апатию, цинизм и недоверие, делая поддержку граждан скорее пассивной, чем активной. Схожий со многими другими авторитарными режимами, режим Путина скорее полагается на политическую апатию, чем на активную поддержку. Живя в авторитарном режиме, многие граждане знают, что получение политических знаний вряд ли поможет повлиять на решения элит, не имеют мотивации изучать политику и сомневаются в своих возможностях понимать непрозрачные политические процессы. Политическая апатия приводит к очень поверхностной обработке политической информации и пропаганды. Граждане приобретают данную телевизором основу для интерпретации конфликта, хотя и могут иметь крайне критическое отношение к некоторым аспектам режима (включая и вмешательство в политику Украины). Эти про-режимные и антирежимные позиции могут запросто уживаться в головах и речи граждан благодаря низкому уровню вовлеченности [15]. Другими словами, режимные СМИ могут навязывать конкретную интерпретацию конфликта не потому, что они убедительны, а из-за политической апатии, вызванной повсеместной авторитарной средой.
Питаясь политической апатией, режимная пропаганда также производит отстраненность и цинизм [16]. Нарративы режима – включая те, что сфокусированы на Русско-Украинском конфликте – часто подвергают сомнения саму идею возможности существования объективных СМИ и демократии. Вместо того, чтобы убедить граждан в том, что российским СМИ можно верить, эти нарративы подчеркивают, что любая информация – это форма манипуляции, используемая в национальных интересах. Эти нарративы усиливают уже существующий политический цинизм граждан. Вместо того, чтобы мотивировать граждан верить телевидению, эти нарративы демонстрируют циничную реальность политики как игру лжецов, отговаривая их от коллективных действий [16].
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ НЕДОВЕРИЯ
Вместо того чтобы заставить граждан доверять нарративам режима, пропаганда часто извлекает выгоду из недоверия СМИ. Доверие к СМИ в автократических режимах обычно низко, так как граждане осознают, что СМИ манипулятивные. Интуитивно кажется, что критическое отношение к СМИ должно прививать граждан от пропагандистских сообщений. Так, некоторые исследователи выяснили, что граждане могут успешно использовать это недоверие и полагаться на свой опыт и народную мудрость для критической оценки сообщений СМИ в контексте частичных ограниченных медиа [17].
Несмотря на это, недоверие к государственному телевидению также сосуществует с воспроизведением нарративов режима [18]. Результаты проекта, который в настоящее время веду я и мои коллеги в Public Sociology Laboratory, обращают внимание на эту связь между доверием и недоверием СМИ [19]. После начала «спецоперации», мы начали собирать интервью, изучая отношение к продолжающейся «спецоперации». Эти интервью указывают на своеобразные отношения между недоверием к СМИ и поддержкой «спецоперации». Хотя и существует значительная группа людей, которые просто верят режиму относительно Украины, также и много тех, кто осознает пропагандистскую природу СМИ. К примеру, один из поддерживающих заметил: «[Телевизор] показывает официальную точку зрения […]. По большому счету, это пропагандистские телеканалы. [Они] не информируют граждан о случившимся, но формируют общественное мнение».
Эта вера в пропагандистскую природу российских государственных СМИ выливается в сомнения в самой возможности объективной подачи информации. И хотя российские государственные СМИ пытаются привить свою интерпретацию Российско-Украинского конфликта, основным посылом является не «верьте в нашу интерпретацию», а «вы не можете верить ни в чью интерпретацию». Эта стратегия еще больше усугубляет широко распространенное недоверие к СМИ, что, в свою очередь, усиливает поддержку «спецоперации». Следующий отрезок из интервью с поддерживающим иллюстрирует как недоверие к СМИ подталкивает респондента к поддержке, а не к противостоянию:
«Я не могу сказать, что я поддерживаю [спецоперацию], потому что я против войны. Но я и не могу сказать, что я против этого, потому что я думаю, что у меня нет достаточно информации. Новости промывают людям мозги […] Однако, я могу сказать определенно, что я не буду открыто говорить «я против», пока это не закончится. Когда это закончится, мы это обсудим. Но сейчас я гражданин моей страны. Надо позволить моей стране закончить то, что она делает – даже без моего одобрения».
Когда нет информации, которой можно доверять, респонденты обращаются к национальной идентичности. Парадоксально, недоверие к СМИ должно, по идее, подрывать доверие респондентов к нарративам режима и к поддержке «спецоперации», оно может порождать противоположный эффект.
ПОТОКИ АВТОРИТАРНОЙ СРЕДЫ
Эффект пропаганды усиливается социальными силами авторитарной среды. Хотя поддержка режима и «спецоперации» не идентичны, те, кто поддерживают Путина, с большей вероятностью будут поддерживать вторжение и наоборот. Структуры авторитарных институтов еще больше раздувают поддержку агрессии повышением поддержки режима. Политические институты в таких режимах часто имеют четкое разделение труда. Позитивные политические результаты приписываются президенту; результаты же, которые воспринимаются негативно приписываются законодательным органам, выступающим в роли козлов отпущения. К примеру, исследователи выявили, что граждане приписывают Путину аннексию Крыма 2014 года, при этом вина в экономическом кризисе ложится на правительство и парламент [20].
Поток социальной коммуникации в авторитарных режимах сильнее разжигает поддержку режима. Тогда как демократии узаконивают существование разных политических взглядов, автократии делегитимизируют инакомыслие путем мобилизации «патриотов» против «девиантных» оппозиционеров, формируя отчетливую динамику социальной коммуникации. Черты характера граждан дают некоторое представление об этом процессе. Исследователи нашли, что самая важная черта, которая отличает поддерживающих режим от критиков режима – желание сохранить позитивные отношения с другими [21]. Иными словами, когда несогласие с официальной политикой стигматизировано, поддержка режима частично основана на желании следовать социальному консенсусу во избежание стигматизации [21]. Полагаясь на чуткость граждан к социальному консенсусу, режим еще больше влияет на общественное мнение, манипулируя информацией о своей популярности, распространяя завышенные результаты опросов. Исследования выявили, что, манипулируя информацией о том, как много граждан поддерживает режим, можно повлиять на действительное количество граждан, поддерживающих режим [22]. Популярность Путина частично обусловлена информацией о том, насколько он популярен [22]. Видимость консенсуса, созданного самим режимом, действует как сигнал, который заставляет других граждан занять про-режимные позиции, еще больше влияя на общественное мнение.
Попытки режима сформировать восприятие Российско-Украинского конфликта видятся как довольно успешные. Этот успех исходит из того, что нарративы режима затрагивают ранее существовавшие обиды, производят политическую апатию, подкрепляются гибридной медиа-системой и играют на структуре политических институтов и социальной коммуникации в авторитарной среде. Эти наблюдения указывают на несколько практических проблем, связанных с авторитарной пропагандой. Предоставление доступа к фактам – не достаточно для борьбы с пропагандой. Факты противостоят куда более сильным врагам: сложная машина гибридных медиа, социальные силы авторитарной среды и человеческая психология. И хотя граждане могут периодически получать альтернативную информацию, кумулятивное воздействие режимных нарративов в гибридной медиа-среде огромно. Эта задача требует новых подходов к борьбе с пропагандой, которые сделали бы доступ к альтернативной информации регулярным, а не спорадическим. Режимная пропаганда также резонирует с некоторыми обидами и манипулирует восприятием граждан их собственного политического агентства и мнениями других. Эти обиды и представления требуют подходов, отличных от развенчания фактами.
Список литературы:
1. Alyukov, M. In Russia, polls are a political weapon. Open Democracy, https://www.opendemocracy.net/en/odr/russia-opinion-polls-war-ukraine/ (9 March 2022).
2. Guriev, S. & Triesman, D. J. Econ. Perspect. 33, 100–127 (2019).
3. Khaldarova, I. & Pantti, M. Journalism Pract. 10, 891–901 (2016).
4. Tolz, V. & Teper, Y. Post Sov. Aff. 34, 213–227 (2018).
5. Dauce, F. & Loveluck, B. First Monday 26, https://doi.org/10.5210/fm.v26i5.11708 (2021).
6. Kravets, D. & Toepfl, F. Inf. Commun. Soc., https://doi.org/10.1080/1369118X.2021.1933563 (2021).
7. Stukal, D., Sanovich, S., Bonneau, R. & Tucker, J. A. Big Data 5,310–324 (2017).
8. Sobolev, A. How pro-government “trolls” influence online conversations in Russia. Preprint at wpsanet http://www.wpsanet.org/papers/docs/2019W-Feb-Anton-Sobolev-Trolls-VA.pdf (2019).
9. Alyukov, M. Politics, https://doi.org/10.1177/02633957211041440 (2021).
10. Sharafutdionova, G. The Red Mirror: Putin’s Leadership and Russia’s Insecure Identity (Oxford Univ. Press, 2020).
11. Greene, S. & Robertson, G. Perspect. Polit. 20, 38–52 (2022).
12. Shirikov, A. Fake news for all: misinformation and polarization in authoritarian regimes. Preprint at SSRN, https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3944011 (2021).
13. Hale, H., Reuter, O. J., Rosenfeld, B., Szakonyi, D. &Tertichnaya, K. Russia may be about to invade Ukraine. Russians don’t want it to. Washington Post, https://www.washingtonpost.com/politics/2022/02/11/russia-may-be-about-invade-ukraine-russians-dont-want-it/ (11 February 2022).
14. Morris, J. What do ordinary Russians think about the invasion of Ukraine? Open Democracy, https://www.opendemocracy.net/en/odr/what-do-ordinary-russians-think-about-the-invasion-of-ukraine/ (7 March 2022).
15. Alyukov, M. Eur. Asia Stud. 74, 337–359 (2022).
16. Shields, P. Communist Post-Communist Stud. 54, 54–73 (2021).
17. Mickiewicz. E. Television, Power, and the Public in Russia (Cambridge Univ. Press, 2008).
18. Szostek, J. New Media Soc. 20, 68–87 (2018).
19. Public Sociology Laboratory. The Russian Military Operation in Ukraine. http://publicsociology.tilda.ws/ukreng (accessed 6 May 2022).
20. Sirotkina, E. & Zavadskaya, M. Post Sov. Aff. 36, 37–60 (2020).
21. Greene, S. & Robertson, G. Comp. Polit. Stud. 50, 1802–1834 (2017).
22. Buckley, N., Marquardt, K. L., Reuter, O. J. & Tertytchnaya, K. Endogenous Popularity: How Perceptions of Support Affect the Popularity of Authoritarian Regimes (Working Paper Series 2022: 132) (The Varieties of Democracy Institute, 2022).