ПРОЛОГ

Горячие слёзы скопились на ресницах, готовые одним порывом упасть по щекам. Глинч улыбался как никогда устало, последняя морщинка на его лице выровнялась, и он непритязательно, совсем непроизвольно выдохнул в пустоту. Это был последний раз, когда он мог насладиться призмой человеческого тела. Яркий металлический блеск револьвера усмехнулся тишине, и Линч нажал на курок.

Раздался оглушительный выстрел.

БАХ!

За ним следующий...

БА-БАХ!!!

И ещё сотня мелких, разрывающих разрядов провалилась сквозь прозрачное тело худшего человека во вселенной. На третий выстрел пустота вскрикнула, и Линч взволнованно завопил, испуганно хватаясь за волосы. Чужое тело развалилось на осколки, и каждый осколок взлетел бабочкой, окрасив бурую землю кровью. Рана в его груди всё наполнялась червоточиной, и алая жидкость, вытекающая из сердца, брызгала темнеющей струёй, скатываясь на землю.

Над зияющей пустотой восходил силуэт мужчины, что вглядывался в пустующую дорогу и сжимал в ладонях разряженное оружие. В лесу было тихо, и лишь один пригород разражался страшными ударами, направленными прямо в воздух. Пули пролетали сквозь листья и падали на землю, и лишь один человек мог рассмотреть истинное положение вещей — увидеть то, чего не видит никто. Смерть своего единственного и главного врага. Самого себя.

Было естественно то, что в этом было нечто особенное, необыкновенное... Было очевидно то, что их связь укреплялась только за счёт подавления животных инстинктов. Иногда желание Егора впиться в чужую глотку не предвещало возможности искупления. Иногда он находил саму суть искупления в чужой гордости. Он улыбался и был един со своей честью, с внутренностями того, кого убил. Он облизывал песок, представляя, что пожирает чужую сущность. Он вырывал из пустынной дорожки сорняки, видя вместо них сухожилия. Несколько тонких ударов прошлись по каменной плитке. От него не осталось ничего человеческого, ничего, что хотя бы отдалённо напоминало homo sapiens, ничего, что означало бы: «Смотри, я человек! Гляди, я жив и перед тобой!!!». И в то время как для других человек, имя которого было созвучно с ничего не стоящей личинкой, предвещал победу и видел себя победителем, Линч лишь драл песок. В своей галлюцинации он разрывал собственное «я», ломал разум и убивал всё то нечеловеческое, что воссоздал его разум, о чём и говорила его вторая личность.

Конечно же, он был рад видеть его рядом. Он был рад тому, что не один, но чужая кровавая плоть, превратившаяся в сотню сжирающих всё на своём пути красных мотыльков, заставляла Линча поражённо дышать. Так терпко и радостно, будто до этого он не дышал собственными лёгкими никогда. И в то время как на его уме возникал порыв, единственное удовольствие в жизни — чужая голова становилась сломанной костью. Тем, что он никогда не желал видеть, но так тянулся к тому, чтобы почувствовать.

_

Пылающий костёр заката резким ударом рассёк вечернюю тишину. Убаюкивающая мелодия музыкальной шкатулки быстрой стрелой пронеслась сквозь ряды недовольных прохожих. Усталыми, выверенными шагами Генри прошёл внутрь пустой аудитории. В её глубине завывал скучающий ветер, забирающийся под кожу и обжигающий её своим кротким дыханием. Ветер навевал воспоминания о временах, когда его жизнь ещё не казалась замудренной идеей, созданной никем иным, как...

...

— Ох, доброе утро, моя леди... — он манерно улыбнулся, целуя крохотную женскую ладонь. Взгляд мадам поплыл, когда её накрыла вуаль страстной игры, правила которой были подвластны только Генри. Мужчина подхватил её под руку, приветливо проведя пальцами по шее. Уголки его губ удовлетворённо дёрнулись к небу, когда девушка, отвечая на нежные ласки, смущённо отвела взгляд, прячась за пыльником. Они поцеловались. Грязно поцеловались. И в то время как чужие слабые ручки обхватывали его выглаженный пиджак, крупная ладонь с несколькими массивными перстнями подхватила красавицу за талию. Виктор, стоящий за его спиной, промолчал, отведя взгляд. Как только девушка взволнованно взвизгнула, Генри отпустил её, подмигнул, утёр губу и, засунув руки в карманы, удалился вглубь кабинета. Виктор молчаливо проследовал за ним тенью.

Кабинет принадлежал не Генри, но с девушкой, убиравшей здесь, они виделись не впервые. Несколько страстных порывов — и она текла от любого движения, расплываясь во взгляде. Несколько неположенных прикосновений — и она смущённо улыбалась при встрече, пропуская внутрь и никогда не спрашивая, что же Генри выискивает здесь каждую среду.

На входе в помещение мужчины столкнулись с Гильбэ. Его лицо выражало всевозможные эмоции, а брови прижались к переносице от нечеловеческого бешенства, овладевшего героем. С волос свисал кусок фисташкового торта, а голова была вымазана в сливочном креме. На рубашке образовались глубокие пятна. Виктор оставался молчалив, в то время как Генри улыбнулся.

— Ох, мистер Лэмбтон... — Гильбэ обеспокоенно выдохнул, вымученно усмехнувшись в ответ чужому насмешливому взгляду. Кажется, они никогда не разговаривали с глазу на глаз, как минимум потому, что Генри не интересовался игрушками собственной сестры.

— Батюшки, кажется, все ваши волосы были измазаны великолепной сливочной эссенцией «Флер де Рояль»Выдуманное название, отражающее пафос, я хз..., где всяческие нотки сливаются в единую композицию, прекрасно подчёркивая этот фисташковый пирог... Боюсь, вы ошиблись с положением рта на собственной голове, странным решением было пытаться откусить кусок макушк...

— Мистер Лэмбтон. — Виктор кладёт ему руку на плечо, и Генри задумчиво оборачивается, усмехаясь.

— Что же... Ты прав, Виктор. Извини, Гильбэ, мы спешим. Не думаю, что пирог с ваших волос ещё можно есть, так что советую просто отстричь их и скормить Боэмону, я уверен, ваши... — Генри брезгливо отошёл. — Волосы станут прекрасным деликатесом на его тарелке.

— Нельзя же так со своим отцом, мистер Лэмбтон... — произнёс усталый Гильбэ, непонимающе хмурясь.

— Ох, не переживайте. Я бы на вашем месте переживал за собственную голову, в которой, кажется, отсутствует понятие интеллекта. — Генри улыбнулся и, пройдя в глубину комнаты, не оборачиваясь, махнул на прощание.

В коридоре запахло фисташковым тортом, остатки которого скатывались с волос и падали на красный ковёр. Виктор прерывисто двинулся за господином, задумчиво рассматривая книги, стоящие на множественных полках.

Здесь было тихо и редко проскальзывало что-то человеческое. Сатира и сарказм Генри — последнее положительное, что видели эти мрачные стены и усталые отцовские веки. Стены будто пропитались тихим французским нарративом, и наследник недовольно шикнул, обращаясь к Виктору. Мужчина остановился и, ничего не спрашивая, стал рассматривать помещение.

По телу прошёлся электрический разряд, спугнувший всякое душевное начало его эйфории. Всё тело дрожало от звуков хруста за столом, где восседал тот, кто должен стать мертвецом. Генри прошёл вглубь комнаты, осознавая плоды самообмана. С самого начала положительным героем этой истории был никакой не юмор... Им стала смерть, обратившаяся в главный приоритет его последнего начала.

Отец сидел за столом, молчаливо поедая тот самый фисташковый пирог, красиво украшенный сдобными фигурками и сливками дорогого крема.

Музыка из новенького магнитофона завладела всем его вниманием, на что Генри не купился, пророчески усмехаясь. Теперь его кресло станет троном для человека, который всегда этого заслуживал. Теперь живое воплощение власти, устоя, закона и воли этого дома останется кровавым следом на стене, и одного точного, хирургического удара в череп будет достаточно, чтобы триумф завладел душой сумасшедшего наследника.

Туз в кармане его пиджака и флеш-рояль в его ладонях, ставшие последней надеждой на спасение... План Генри воплотился в жизнь, и он наконец-то устало прошептал: «Шах и мат». Виктор, стоящий за дверью и ещё не дошедший до финала доски, оставался его главным тузом, который ещё сыграет свою роль. В глубине тихой комнаты заиграла скрипичная мелодия из магнитофона, покрытого лаком. Генри подошёл к отцу и направил на него револьвер.... Чужая голова навсегда погрузилась в орехи вкусного пирога, а веки пропитались глазурью... Генри поправляет манжет, заметив на нём крупную бордовую каплю, и снимает галстук, потерянно расстёгивая несколько пуговиц. В голове завывает туман.

Последствия преступления повлияли на его семью.

Горечь от лёгкого страдания осыпалась и на добродушную француженку-мать. Жертва её была — гореть в котле сожалений и подчинения тому, кто может повлиять на ситуацию. Девушка боялась своего сына, боялась, что он совершит то же, что сделал с мужем. От убийства она зачахла, стала нелюдимой... «Так и помрёт», — говорил Генри, улыбаясь...

...

Этот день никогда не казался ещё более душным. Генри сел за стол, хватаясь за сигареты. В аудиторию медленно стали подтягиваться студенты.