ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА
Ее ядро рвется пополам (не бойтесь, это не сердце), перекручивается оболочка, и вот уже две инфузории дрыгаются в разных направлениях. Одна из них – прямиком гидре в грызло. Херак! И ничьи реснички не затрепещут, не задрожат от горя ничьи лизосомы, не всколыхнутся качающиеся ансамбли ничьих митохондрий, никто не запишет себе в генОм скорбную строку о перемене гражданского состояния безымянной инфузории.. Всем товаркам на нее посрать… Но это тоже некорректно сформулировано, ибо простейшие не имеют нервной системы, стало быть, не могут испытывать горе, а кроме того и желудочно-кишечного тракта у них нет, так что и посрать они не умеют. Но если вы считаете, что я циник, то велкам! Горюйте.
- Осиротительница мать!.. – начинаете вы.
А кто же вам сказал, что это непременно дочь уцелела? Они же размножаются простым делением. Это поделенная ровно надвое одна клетка. Т.е. они не родственники друг другу, а собственно одна сущность в двух воплощениях. Из двух клонов один уцелел, и глядите – на скорую корненожку захавала разлагающихся останков их же братии… и – оба-на! - уже наслаждается обществом своей воистину второй половины!
И поди пойми, кто из них кому мать. Нету тут матерей. Нету!
Видимо, это давнишняя проблема – еще от самого зарождения жизни, раз в языке уцелели такие реликты как слова «мать» и «дочь». Мы сказали, что деление заменяет симплициссимусам любовь. И судите сами, до сих пор во фразе «Мать любит дочь» невозможна инверсия без потери смысла. А вот новомодное неолитическое «Отец любит сына» - можно вертеть словами во все направления., все равно понятно, кто субъект, а кто объект любви. Правильно я говорю? Можете не проверять, правильно. В лингвистическом смысле. Про инфузорий это еще пока гипотеза.
Таким образом получается, что одноклеточное животное (оно же растение) практически бессмертно, и каждая отдельная особь конгениальна другой, иными словами они суть одно. И поколе жива хотя бы одна амеба – амеба бессмертна.
Английская наука сравнила историю цивилизации с возрастами человеческой жизни. Античность окрестили «детством», Ср. века – «дикостью» (имеется в виду пубертат) и Новое время – «благомыслием». Дальше только продолжай – капитализм – зрелость, империализм – старость, коммунизм – маразм. А если взглянуть в обратном генезису направлении, то мы упремся взглядом в самое начало человеческой цивилизации, когда личность ничего не значила, п.ч. ее не было. Царил промискуитет, никакой тебе семьи, частной собственности, государства и права.
И сознание, как у одноклеточных.
И выжило человечество тем же путем, то и простейшие. При кромешном равнодушии к отдельно взятой особи общественная ценность которой была бесконечно мала, ибо не было еще ценностей – ни каменных топоров, ни каменных бус, а также не было ни личностей, ни общества, лишь только жующее и сопящее коллективное «Я» народа. И все трахались-трахались-трахались-трахались и рожали-рожали-рожали-рожали. Естественно, мёрли-мёрли-мёрли- мёрли. И трахались-трахались-трахались-трахались. Популяция от инбридинговых скрещиваний становилась линейной, как у бедуинских племен поныне, и уже никто никому не был ни матерью ни дочерью, п.ч. у них был абсолютно тождественный геном (как у бедуинов и некоторых редких изолированных популяций). Так и выжили. Поколе оставалась от коллективного «Я» племени хотя бы два разнополых носителя генома, племя с его коллективным опытом, прото-мыслями, прото-языком, прото-творчеством продолжало жить и полностью восстанавливалось в поголовье, постоянно трахаясь-трахаясь-трахаясь-трахаясь и рожая-рожая-рожая-рожая.
Так что бессмертие возможно. Но только не для ярко выраженных, неповторимых характеров, которые в насмешку, видимо, называют «бессмертными» - вроде Микеланждело, Моцарта, Кришнамурти. Типажи выживают, и можно не ликовать, что околел один мерзкий инвалид из соседнего подъезда, п.ч. где-то наверняка народился точно такой же ублюдок, чтобы пить кровь с честных людей. И зовут его точно так же или совсем по-другому, что совершенно все равно, ибо имя ему не нужно – ну зачем ему имя? И легко умирает ямщик на печи, легче – безымянное дерево, а тяжелее всех и навсегда, и чтобы вновь не возродиться умирает Лев Толстой.
Чем больше я развиваю науками и искусствами свой ум, я все отчетливей и отчетливей ощущаю близость смерти и необратимый ее характер. Чем ближе я ощущаю смерть, тем меньше я боюсь ее и тем больше во мне стремление к добру и правде.
Наверное, на этот раз я понятно говорю. Ведь все знают, что такое добро и правда.