ПРЕКРАСНАЯ СМЕРТЬ. ГЛАВА 19

ГЛАВА 19. РЕМИ

Крик – гортанный и низкий – вырвал меня из забытья, разрывая изнутри. Мои глаза с тяжелыми веками медленно моргнули. Дрожь прокатилась по всему телу, от кончиков пальцев ног до основания черепа. Мурашки пробежали по моей коже, заставив меня резко сесть в постели.

Простыни пахли дымом и сталью, как и он, но кровать была пуста. Мое тело болело – глубокие, затянувшиеся синяки пульсировали под кожей. Но ничто не могло сравниться с острым жжением вокруг моего горла.

Крик все еще звучал у меня в ушах, когда я провел пальцами по отпечатку, оставленному Домино. Жуткое ожерелье из синяков. Кладбище. Его руки. Окровавленные и изломанные трупы у его ног. В тот момент, когда он сорвался, в тот момент, когда я сказал ему, что его отец приложил руку к смерти его матери. Все это промелькнуло в моей голове, как черно-белый фильм.

Я никогда не видел, чтобы он так терял самообладание. Только не со мной. Я думал, что он может убить меня. Я был уверен, что какая-то часть меня хотела, чтобы он это сделал. Это должно было напугать меня. Возможно, напугало. Но в глубине души я знал, что единственный способ доказать ему свою преданность – это принести себя в жертву.

Я буду его жертвенным агнцем, когда бы ему это ни понадобилось. Эта мысль вселяла в меня жуткое спокойствие. Не было ничего, чего бы я не сделал для него.

Даже если бы это стоило мне жизни.

Потому что я принадлежал ему.

Всеми возможными способами.

Шелковые простыни запутались у меня в ногах, когда я спустил их с кровати и, спотыкаясь на слабых, дрожащих ногах, направился в ванную. Каждая мышца болела. Кислота разлилась по моим венам, и моему телу стало не хватать кислорода. Он превратил мой мир в бесконечную ночь. Это случилось только когда я был на волосок от смерти. Вот тогда я сдался.

Я сказал ему, что он уже освободил меня. Но в тот момент я отказался от всего. Отдал себя. Полностью. Теперь я знал, что не смогу выжить без него. Во мне не было ни единой молекулы, которая хотела бы этого. Я принадлежал ему в этой жизни, в следующей и в любой, которая может последовать, если реинкарнация реальна.

А если нет?

Тогда я умру, зная, что буду любить его до тех пор, пока наши тела снова не станут частью вселенной.

Мое пустое отражение смотрело на меня из зеркала. Моя кожа была белее выбеленной кости, что резко контрастировало с темными синяками на шее – его меткой, его притязаниями. Я провел своими пальцами по пятнам, оставленным его пальцами. Дрожь прокатилась по всему моему телу, когда я услышал эхо боли, исходящее от них. По моей коже пробежал электрический разряд, разогревая холодную кровь, скапливающуюся у основания моего члена.

Мои глаза закрылись, и я обхватил свой член рукой, сжимая, пытаясь имитировать хватку Домино, как в тисках. Его прикосновение воспламенило меня. Моя рука? Всего лишь бледная имитация.

Она не заставила мою кровь петь. Не заставила мою душу танцевать с дьяволом.

А лишь оставила во мне чувство опустошенности.

Потерянности.

Как будто я потерял из-за него частичку себя, которую мне никогда не вернуть, пока он не вернется. Мое сердце колотилось о ребра с такой силой, что могло раздробить кости.

Что, если он не вернется?

Прошлой ночью я сломал единственную его часть, к которой Федерико не мог прикоснуться. Любовь ребенка к родителю.

Любовь Домино к своей матери была сокровищем, скрытым от мира. Я лишь мельком видел ее в те моменты, когда мы украдкой проводили время в темноте. Когда он был пойман в ловушку полубессознательного тумана, теряясь между бодрствованием и сном. Когда его мозг не работал на полную катушку, я замечал в нем черты уязвимого ребенка.

Прошлой ночью я убил того ребенка, который когда-то равнялся на своего отца, ища одобрения, которого никогда не получит.

Горячая вода обжигала мне кожу, но я оставался под струями, наслаждаясь болью. Я гладил себя только для того, чтобы успокоиться. Чтобы почувствовать себя живым. Я прокручивал в голове воспоминания о последних двадцати четырех часах. Мой стояк исчез, когда я вымылся, но боль, поселившаяся во мне, только усилилась.

Помывшись, я вышел из ванной и вытерся, прежде чем надеть его одежду. Погрузился в его запах. Поддерживая нашу хрупкую связь, в то время как меня преследовал его призрак. Я мог бы написать ему или позвонить. Сердце молило меня об этом, но разум знал, что он не ответит.

Его любовь была испытанием, и я выдержу любую бурю, которую он устроит на моем пути.

В пентхаусе было тихо. Слишком тихо. Слишком просторно. Мне хотелось спрятаться под одеялом, проспать весь день и дождаться, когда он вернется домой, но у меня чесалась кожа. Потребность рисовать пронзила меня насквозь. За окнами от пола до потолка дождь лил как из ведра, скрывая городской пейзаж. Приглушенные оттенки клубящихся на небе серых облаков создавали идеальное освещение, передавая мое мрачное настроение.

Единственным человеком здесь был Призрак, он двигался в пространстве как тень, всегда наблюдая, но ничего не говоря. Я знал, что не могу уйти, но ни одна частичка меня и не хотела.

Выпив кофе, я рухнул на диван. Нечеткие линии углем покрывали страницу моего открытого альбома, лежащего на столе. Чем дольше я смотрел, тем четче становился образ перед моим мысленным взором.

Из темноты появились пронзительные глаза. Бездонные зеленые глубины, которые знали меня лучше, чем я сам. Демоны танцевали в тенях, нашептывая истины, которые я не мог расслышать. Но его глаза знали. Они сказали мне то, что я не был готов понять, но мое подсознание поняло.

На заднем плане работал телевизор, но я не слушал. Мои пальцы жили собственной жизнью, размазывая уголь по странице. Тяжелые штрихи. Неровные линии. Вдохнув жизнь в изображение, которое не покидало меня. Которое преследовало меня. Потому что, куда бы я ни смотрел, что бы ни делал – это всегда был он.

Домино.

Домино был весь в крови, его руки были в красных пятнах, а глаза ввалились. Домино был в середине боя, мышцы напряжены, за мгновение до того, как он раздробил ребра мужчине одним жестоким ударом.

Домино стоял над изломанным телом, грудь его вздымалась и опускалась, в его взгляде было что-то дикое.

Домино прижимал к себе хрупкое тело, покрытое синяками, их спины выгибались в экстазе наслаждения, его бедра двигались. Обнажив зубы, он трахал того, кого прижимал. В его пристальном взгляде горел огонь.

Этого было недостаточно.

Я перевернул страницу и начал сначала.

Лифт звякнул, оповещая о чьем-то прибытии, мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто вошел. Давление воздуха изменилось, стало плотнее, а температура упала. Моя рука продолжала двигаться, когда я поднял глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Домино вошел, волоча за собой Ад.

Его одежда была пропитана кровью, но на нем не было ни царапины. Я почувствовал этот запах – медь и пот, густой, приторный запах чьих-то страданий. Его руки были покрыты им, оставляя следы на костяшках пальцев и под ногтями.

Его глаза были какими-то неправильными. Широко раскрытые и дикие, грудь вздымалась, как будто он бежал всю дорогу сюда. Как будто он все еще убегал от чего-то. Я поднялся на ноги, разглядывая его, наблюдая, как его пальцы дергаются по бокам.

– Ты дрожишь, – сказал я.

Домино вздрогнул. Всего на секунду. Затем его лицо исказилось, став резким и опасным. 

– Я не дрожу, – прорычал он.

Я не двигался, не отводил взгляда, пока он вытаскивал сигарету и щелкал зажигалкой. Но когда он попытался зажечь пламя, его рука соскользнула. Зажигалка со звоном упала на пол. Мгновение тишины пронеслось между нами и затянулось, мир застыл на месте.

Его челюсти сжались так сильно, что я подумал, что у него вот-вот треснут зубы. Именно тогда я увидел их – демонов, терзающих его, шепчущих ему на ухо, вонзающих когти в его позвоночник, когда он сгибался под их безжалостными пытками.

Не говоря ни слова, Домино развернулся и помчался по коридору, мышцы были слишком напряжены, руки все еще в крови.

Я последовал за ним. Мои ноги двигались неосознанно. 

– Домино...

– Иди спать, Реми. – Его голос был хриплым, неровным.

Я продолжал идти за ним, не позволяя ему уйти от меня. 

– Думаешь, что можешь вот так просто прийти домой и не...

Он повернулся ко мне быстрее, чем я успел моргнуть, его рука сомкнулась на моем горле, впиваясь в синяки, покрывавшие мою кожу. Боль пульсировала под его прохладными пальцами, молнией проносясь по моему телу. Мир затуманился, когда его хватка усилилась, и он бросил меня на кровать.

Мое тело со страшной силой ударилось о кровать. Он быстро последовал за мной, как зверь. Его человечность трещала по швам, обнажая рычащего монстра, скрывающегося за ней. Он взобрался на кровать, ползая на четвереньках, сжимая меня своим телом, придавливая к матрасу.

Его руки дрожали там, где прижимали меня. Пальцы впивались в мою кожу и оставляли свежие отметины, которые заставляли меня оживать в его присутствии. Притягивая к нему невидимой магнетической силой, чем неистовее он становился, тем сильнее я желал его.

– Это твоя вина, – прохрипел он. Не холодно. Не отстраненно. Яростно. Сломлено. – Ты сделал это со мной.

Я с трудом сглотнул, глядя на него снизу вверх. Его грудь вздымалась, кровь размазалась по коже. Он разваливался на части. Маска исчезла. Контроль пропал. Я разорвал его на части и не пожалел об этом.

Я обхватил его лицо ладонью, проводя пальцами по резкой линии подбородка, его щетина впивалась в мою кожу. Он напрягся от моего прикосновения, переводя взгляд, словно что-то искал – ожидая, что я его оттолкну.

Никогда. Я бы никогда его не оттолкнул. Потому что он был моим, а я – его. Мы так переплелись друг с другом, что я не мог сказать, где заканчивался он и начинался я.

– Твоя боль – и моя боль тоже, – прошептал я, обхватив его лицо ладонями и запечатлев на его лбу легкий, как перышко, поцелуй.

Он громко сглотнул.

Я положил другую руку ему на грудь, на его бешено бьющееся сердце, чувствуя, как оно бьется под моей ладонью. Бешеный, беспорядочный ритм. Боевой барабан. Предупреждение.

– Я могу вынести это с тобой, – прошептал я. Мой голос был ровным, но внутри я весь горел.

Дыхание Домино участилось, его грудь резко вздымалась под моей рукой.

– Используй меня, – сказал я. Мои пальцы вцепились в его рубашку, как в якорь. Кровь его жертв запятнала мою кожу, и я улыбнулся.

– Выплесни это на меня.

Его челюсть сжалась, глаза потемнели и грозно сверкали, но он не двигался. Он просто наблюдал за мной, переводя взгляд с моего рта на горло, на синяки, которые он там оставил. Его метке.

– Сломай меня, – пробормотал я.

Его пальцы сжались, все еще удерживая меня.

– Сделай из меня то, что тебе нужно. – Я провел большим пальцем по его губам, и он судорожно выдохнул. Он был раздавлен. – Я люблю тебя.

Болезненный стон сорвался с его губ, и он закрыл глаза, как будто мои слова были лезвием, пронзающим его насквозь. А когда они снова открылись, их прекрасные темно-зеленые глубины были поглощены обсидиановым голодом. Его зрачки расширились настолько, что полностью поглотили цвет.

Мускул на его челюсти дернулся. Его руки напряглись, на коже проступили вены. Что-то внутри него оборвалось. Этот момент был ощутим, как взрыв бомбы, сметающий все на своем пути.

Его губы прижались к моим с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это был жестокий, требовательный поцелуй, в котором не было нежности, не было доброты – это было объявление войны.

Зубы. Ногти. Обжигающие поцелуи, от которых текла кровь и которые разрывали меня на части, только для того, чтобы снова собрать по кусочкам под его руководством. Он был моим хозяином. Моим темным богом. Алтарем, которому я поклонялся.

Его руки не просто сжимали меня — они предъявляли свои права. Отрывая от меня кусочки. Владея. Они оставляли огненный след на моей коже, клеймя меня каждым прерывистым вздохом, каждым рычанием, вырывающимся из его груди.

Я чувствовал его потребность в каждом прикосновении. Он впивался ногтями в мою талию, в бедра, притягивая меня ближе, словно расстояние между нами было невыносимым.

То, как он впился зубами в мое горло, кусая достаточно сильно, чтобы оставить еще один след, когда моя кровь покрыла его губы, еще одно напоминание о том, что я принадлежу ему.

Я застонал ему в рот, и он проглотил мой стон, его язык проник в меня, доминирующий, требовательный.

Теперь его имя было вырезано на моем теле, осталось в синяках и следах от укусов, в боли в мышцах, в жжении на губах.

Домино не стал снимать с нас одежду — он сорвал ее. Ткань порвалась под его руками, словно причиняя не более чем неудобство. Низкое рычание вырвалось из его груди, когда он обнажил меня, тепло разлилось по его коже, когда она прижалась к моей.

Его тело было как печь, выжигающая холод, поселившийся у меня в костях. От внезапного прикосновения у меня перехватило дыхание, и с моих губ сорвался стон, который он проглотил своим ртом.

Нам не нужны были слова, произнесенные шепотом.

Не было необходимости в нежных заверениях. Мы поняли друг друга и без них.

То, как его руки впивались в мою кожу — требовательно, настойчиво. То, как я выгибался навстречу ему, встречая его силу своей собственной. То, как его лоб прижимался к моему, как наши дыхания смешивались. Это был наш язык.

Его большие руки обхватили мои колени, приподнимая меня, разводя еще шире, пока я не оказался открытой, беззащитным, беспомощным под ним. Его ноги держали меня как в клетке, как хищник свою жертву.

И я хотел, чтобы меня поймали.

Гладкая, набухшая головка его члена упиралась в мой вход, надавливая, дразня, но это не было нежно. В Домино никогда не было ничего нежного. Его темный взгляд прожигал меня насквозь, глаза были дикими, полными чего-то дикого и неумолимого.

Затем он двинулся вперед. Одним грубым толчком он вошел в меня, заставляя мое тело подчиниться ему.

Я подавил крик, когда он проник в меня, заполнил меня, растянул до предела. Острый ожог пронзил мой позвоночник, удовольствие и боль сплелись так тесно, что я не мог их разделить. Мое тело сопротивлялось, затем уступило, втягивая его глубже, пока он не погрузился в меня по самую рукоятку, полностью войдя в меня.

Домино вздрогнул, с его губ сорвалось сдавленное проклятие, когда он сжал мои бедра, словно пытаясь соединить нас воедино.

Мои ногти скользили по его спине, оставляя собственные отметины, заявляя о своих правах на него так же, как он клеймил меня. Его плоть проникла под мои ногти, его кровь стекала по его спине, пачкая мои руки.

Его голова опустилась, зубы впились в мое горло, посасывая достаточно сильно, чтобы оставить след, который останется на несколько дней. Напоминание. Предупреждение.

Бедра Домино дернулись вперед, задавая жестокий, изматывающий ритм. Без колебаний. Без пощады. Каждый мощный толчок вырывал дыхание из моих легких, каждое движение его члена по моим оголенным, сверхчувствительным нервам посылало по мне сильную дрожь.

Наслаждение и боль столкнулись и слились во что-то чудовищное. Разрушительная, всепоглощающая сила, которая оставила меня в его власти. И я хотел этого. Умолял об этом.

Он трахал меня так, словно разрывал на части, только чтобы собрать обратно. Как будто ему нужно было уничтожить каждый сантиметр моего тела, прежде чем заявить свои права на то, что осталось. И я позволил ему.

Толстая головка его члена с безжалостной точностью врезалась в мою простату, вырывая отчаянные, сдавленные звуки из моего горла. Мое тело забилось в конвульсиях под ним, мышцы напряглись, зрение сузилось, когда давление внутри меня стало невероятно сильным.

– Домино. – Его имя было молитвой, призывом, капитуляцией.

Я был на грани забвения, балансируя между болью и восторгом, между безумием и спасением.

Одним последним жестоким толчком он сломил меня окончательно.

Жар его оргазма проник в мою сердцевину, отмечая меня, выжигая клеймо изнутри. Мой позвоночник выгнулся дугой над кроватью, голова откинулась назад, когда мой оргазм взорвался, раскаленный добела и уничтожающий.

Толстые струи спермы брызнули мне на грудь, все мое тело напряглось, сжавшись в неотвратимой агонии наслаждения.

Домино не останавливался.

Он трахал меня сквозь оргазм, вырывая каждый последующий толчок из моего измученного тела, пока наслаждение не стало слишком сильным, слишком острым, слишком всепоглощающим.

Темнота заволокла мое зрение, мир закружился перед глазами, когда мое тело, наконец, сдалось.

Последнее, что я почувствовал, были руки Домино, сжимающие меня, прижимающие к земле, отказывающиеся отпускать.

И я позволил ему; я всегда позволял, потому что это было наше.

Потому что Домино Демарко убил бы ради меня, а я умер бы за него, зная, что он никогда не полюбит никого другого.

Потому что без него все остальное не имело значения.

Голос Призрака прорезал мой посторгазменный туман, как нож сквозь ребра. 

– У нас проблема.

Я с трудом поднялся с матраса, конечности были тяжелыми, ноющими, разбитыми. Рука Домино все еще лежала на мне, он дышал ровно, демоны внутри него временно усмирились.

Призрак стоял в дверном проеме с непроницаемым выражением лица, скрестив руки на груди. 

– Брок снял деньги со счета. Много.

– Брок? – прохрипел я в замешательстве.

– Да. – Призрак закатил глаза. – Твоему кузену не нравилось быть под каблуком у твоей тети, поэтому он умолял Федерико позволить ему поиграть с большими мальчиками...

В воздухе просвистело лезвие, прежде чем вонзиться в дверной косяк прямо рядом с головой Призрака.

– Какого хуя? – Он застыл, широко раскрыв глаза, а кровь отхлынула от его лица.

– Убирайся отсюда на хуй, – прорычал Домино у меня за спиной. – Если ты еще раз посмотришь в его сторону, я вырву твои глаза и дам их ему в качестве подарка.

Голос Домино был подобен льду, который кристаллизовался на моей коже. Его горячее дыхание на моем затылке заставило меня вздрогнуть, когда он собственнически обнял меня за талию и притянул к себе. От его собственнических чувств в уголках моих губ промелькнула улыбка.

Призрак фыркнул и закатил глаза. 

– Черт, ладно, чувак. Просто собирайтесь поскорее. 

Дверь за ним захлопнулась.

– Тупой ублюдок, – прорычал Домино. Он взял меня за подбородок большим и указательным пальцами, поворачивая мою голову к себе, и запечатлел наши губы в обжигающем поцелуе.

Тяжело дыша, я отстранился и слизнул его пьянящий вкус со своих губ. 

– Итак, расскажи мне о моем кузене?

***

Очевидно, Брок думал, что он неприкосновенен. Он думал, что, будучи сыном Бриэль и благодаря ее небольшой связи с Федерико, он может связываться с серьезными людьми, обманывая свою мать. Для него это был беспроигрышный вариант, но реальность преподносила уроки.

Мы собирались доказать, что он ошибался. Мы нашли его прячущимся в доме, о существовании которого Бриэль даже не подозревала, – маленьком тайном убежище, где он играл короля в тени. Место, где пахло дорогим виски и привилегиями.

Он думал, что там он в безопасности. Неприкасаемый. Ирония ситуации не ускользнула от меня.

Было нетрудно определить местоположение, особенно после того, как он трахнул лучшую подругу Бриэль, пока она спала в соседней кровати. 

Когда Брок открыл дверь, ботинок Домино врезался ему в грудь, разрушив эту иллюзию.

Брок едва успел вздохнуть, прежде чем Домино дал волю своей ярости. Железные кулаки обрушивались на его лицо снова и снова, пока самодовольное превосходство не исчезло из его глаз, оставив после себя только страх.

Я стоял в стороне и ждал, размышляя, не стоило ли мне принести попкорн. Некоторые уроки приходилось преподавать кровью. Не то чтобы я думал, что даже это пробьет брешь в голове Брока.

Некоторые люди были неспособны к обучению.

К тому времени, когда Домино связал его и запихнул в багажник своего внедорожника, Брок был почти без сознания. Кровь стекала по его подбородку и скапливалась на коленях.

Но Домино еще не закончил. Еще нет. Поездка в Холлоу-Пайнс прошла в тишине, если не считать приглушенных стонов Брока.

Домино не произнес ни слова. В этом не было необходимости. Его ярость потрескивала в воздухе – контролируемая, смертоносная, отточенная до остроты лезвия.

Мой никчемный кузен думал, что никто не хватится десяти тысяч, которые он выручил от продаж в прошлом месяце. Он ошибался. Это было очень неправильно, и он был близок к тому, чтобы заплатить самую высокую цену. Его жизнь.

Скоро Бриэль тоже получит подарок. Закуску, прежде чем она вернется домой и приступит к основному блюду. Призрак следил за ее передвижениями. Курьер был наготове, и, если все пройдет гладко, мы сможем наблюдать за ее реакцией в прямой трансляции на моем телефоне.

Я не мог дождаться.

К тому времени, как мы добрались до дома престарелых, Брок едва держался на ногах, когда Домино вытащил его из багажника; его колени подогнулись, и он упал на землю.

– Где мы? – пробормотал он невнятно.

Его лицо распухло, на шее запеклись струйки крови. Домино не ответил. Он просто поставил Брока на ноги, как будто выносил мусор.

Вместе мы протащили его по ухоженным лужайкам, мимо Полых сосен, к дому, в котором он жил со своей матерью.

Я за считанные секунды обошел систему безопасности. Как только мы оказались внутри, мы пинками спустили его по лестнице в подвал. Он с грохотом приземлился на пол.

У Брока едва хватало сил сопротивляться, когда мы привязывали его ремнями к креслу. Тусклый свет над головой отбрасывал глубокие, гротескные тени на его изуродованное лицо. Он слабо кашлял, кровь брызгала на бетон.

Домино было все равно. Его безжалостная жестокость пропитала его насквозь. Он смотрел только на меня, а его руки двигались с экспертной точностью. Первый крик эхом разнесся по комнате, когда лезвие рассекло кость.

Один палец с глухим стуком упал на пол.

Брок взвыл. Его тело яростно дергалось в оковах, глаза были широко раскрыты, кровь стекала по запястью густыми алыми потоками.

Домино не торопился со вторым пальцем. Затем с третьим. После четвертого Брок едва мог издавать звуки. Его тело сотрясала сильная дрожь, он был бледным и липким от потери крови, кожа покрылась потом. Слезы текли по его избитому лицу.

Домино, склонив голову набок, почти с любопытством изучал отрезанные пальцы. Он бросил их в маленькую элегантную деревянную шкатулку, стоявшую рядом с ним, и с тихим щелчком закрыл крышку.

– Это для твоей матери, – пробормотал Домино, с жутковатой элегантностью вытирая свой нож.

Брок захныкал, сопли и слезы заливали его лицо. Домино повернулся ко мне, протягивая коробку. Я быстро побежал наверх, как раз когда прибыл курьер.

Это была посылка для Бриэль. В данный момент она обедала с мэром. Ажиотаж, который это вызовет, будет завтра во всех газетах; ее «друзья» отлучат ее от церкви, она будет изгнана из общества.

Призрак установил камеры, чтобы мы могли наблюдать за ее реакцией, когда она получит наш подарок, в то время как ее сын будет испускать последний вздох.

К тому времени, как я вернулся к Домино, он держал под носом Брока нюхательную соль. Ждал, когда он очнется, и оттаскивал его назад, потому что он еще не закончил.

Брок очнулся, его широко раскрытые глаза шарили по комнате. Я наблюдал за ним в ту самую секунду, когда он понял, что связан в собственном подвале.

На моих губах появилась улыбка. Домино медленно и методично закатал рукава. Он подошел к Броку сзади, перекатывая между пальцами окровавленный нож.

Он снова взял себя в руки. 

– Ты облажался, Брок, – пробормотал он. Голос, как шелк, острый, как стекло.

У Брока перехватило дыхание. Его тело задрожало. 

– Дом, пожалуйста, чувак, я не хотел...

Нож вонзился ему в бедро, едва не задев бедренную артерию. Крик Брока был подобен пению сирены. Домино наклонился, поворачивая лезвие, пока кость не заскрежетала о сталь.

– Для тебя я мистер ДеМарко, – тихо сказал он.

Брок всхлипнул. Захныкал. Умолял. 

– Мне жаль. Мне так жаль, мистер ДеМарко...

Я достал из сумки фотоаппарат. Сделал кадр и запечатлел момент. Освещение было дерьмовым, но его было достаточно, чтобы не дать Бриэль покоя, пока мы не придем за ней.

Домино позволил Броку истечь кровью. Позволил страху овладеть им. Позволил ему почувствовать – неизбежность того, что надвигалось. Я не отвел взгляда. Не мог. Наблюдать за работой Домино было все равно что наблюдать за поэзией в движении.

Я наблюдал, как Домино сломал его.

Кусочек за кусочком.

И когда Брок, наконец, перестал умолять и начал обвинять, когда последние крупицы достоинства сгорели в ярости и ужасе…

Домино повернулся ко мне.

– Чем все это закончится, Реми?

Это подарок.

Я шагнул вперед, медленно и обдуманно. Мои пальцы сжали рукоять ножа, все еще торчащего из бедра Брока. У него перехватило дыхание. Его остекленевшие глаза встретились с моими, губы зашевелились, но с них не слетело ни звука.

– Я уже говорил тебе однажды, – пробормотал я, наклоняясь к нему. – Прикоснись к тому, что принадлежит мне, и я позабочусь, чтобы ты больше никогда ни к чему не прикасался. Это за маму.

Я вырвал лезвие и вонзил его выше, прямо ему под мышку, достаточно глубоко, чтобы перерезать подмышечную артерию. Вокруг ножа, торчащего у него в боку, пузырилась кровь.

Крик за криком вырывались из горла Брока. Он знал, что это конец. В его глазах лопнули кровеносные сосуды, но он не отрывал от меня взгляда.

Я наклонился ближе. 

– Увидимся в аду, – прошептал я, выдернув лезвие из его тела. Ничто не могло подготовить меня к потоку крови, который хлынул из него.

Домино улыбнулся, когда я устроился у него на коленях, оседлав его, обхватив окровавленными руками его щеки.

– Спасибо, – выдохнул я ему в губы.

Он провел пальцами по крови на моей коже. 

– Видеть тебя таким свободным, – пробормотал он, – это прекрасно.

Дрожь пробежала по моему телу, когда его губы прижались к моим. Потерявшись в объятиях друг друга, время перестало существовать.

Прошли часы.

Брок испустил последний хриплый вздох.

В конце концов, когда небо потемнело, Бриэль вернулась домой. От ее прерывистых всхлипов у меня по спине пробежали мурашки, когда она позвала Брока по имени.

Ответом ей была тишина.

– Брок? – Ее голос дрогнул. – Перестань валять дурака и иди сюда...

Она замолчала, когда я уронил банку с краской с полки позади себя. Бриэль, как последняя дура, пошла на звук.

– Брок, милый, ты здесь, внизу?

Я подавил смешок, когда она споткнулась на последней ступеньке, зацепившись за груду коробок напротив лестницы. Ее рука вслепую потянулась к выключателю. Свет замерцал, прежде чем залил комнату, открывая шоу ужасов, которое мы устроили для нее.

Крик, вырвавшийся из ее горла, был почти таким же приятным, как и взгляд, который она бросила на меня, когда поняла, что я жду ее.

Ее глаза, расширенные от ужаса, встретились с моими. 

– Ты позволил ему умереть, – прошептал она дрожащим голосом.

Я наклонил голову и позволил улыбке медленно растянуться на моих губах. Во мне не было ни капли раскаяния. 

– Нет, – пробормотал я. – Я его убил.