[ПОСЛЕСЛОВИЕ]

Я не люблю писать истории, где «хоронят геев».

Честно говоря, иногда так оно и ощущалось. Даже если в итоге наши квир-герои выжили и сумели спасти еще одного квир-подростка, даже если здесь можно говорить об объективации и фетишизации тел квир-мужчин, те жуткие и фетишистские смерти квир-детей, через которые пришлось пройти, чтобы к этому прийти, часто вызывали у меня дискомфорт при написании.

Если вам было некомфортно это читать, мне жаль.

У меня были на то причины. Я не уверен, как их разложить по полочкам, но позвольте начать с этого.

Во-первых.

Такие преступления случаются. Я не хочу делать вид, что это не так. Я хочу пролить свет на них и на то уродство, которое все еще живет в нашем обществе, часто скрытое за корыстным союзничеством или требованиями социально приемлемого поведения.

Во-вторых.

Меня воспитали копы.

Двое, если считать моих родителей. Трое, если считать мою бабушку. Четверо, если считать мою мачеху.

Да. Это было семейным делом.

Но я ни разу даже не задумывался о том, чтобы стать копом. Ни на секунду не хотел этого.

Иронично, что сейчас я вкладываю большую часть своей энергии в написание криминальной прозы.

Вот в чем дело с моей семьей. Всегда была борьба между верностью синим и верностью нашим собственным племенам в большой, смешанной, мультирасовой семье, где было немало людей, готовых показать копам средний палец. Мне хотелось бы думать, что наше происхождение из числа цветных меньшинств повлияло на мою семью, сделав их лучшими копами, но, как человек, выросший под пристальным вниманием полицейских допросов, я могу сказать, что это не так.

Совсем не так.

Думаю, в какой-то момент мои родители действительно были хорошими копами. Я помню, что они были даже добрыми родителями, в какой-то период моей жизни. Но я также помню, как годы разъедали их. Как культовое мышление полицейской лояльности сгибало и ломало их. Как менталитет «мы против них» разъедал их эмпатию и человечность, пока либо ты не шел по линии и не соглашался с ними с полной покорностью, либо ты был в чем-то виновен и тебя нужно было уничтожить.

Я помню, как отец держал меня в ловушке на кухонной стойке под ярким кухонным светом, допрашивая меня как подозреваемого в убийстве, потому что моя сестра разбила лампу и наврала на меня. Он рычал мне в лицо, кричал на меня, забрасывал словами, вкладывал намерения в мои уста и пытался загнать в угол, чтобы выбить признание. Моей матери пришлось оттащить его от меня, напомнить ему, что мы дома и я его сын.

Мне было пять.

В другом случае я нахамил матери. У меня всегда был острый язык.

Она повалила меня на пол и избивала своим форменным ремнем, пока моя задница не стала сырой и кровоточащей. Отец попытался остановить ее, и она выгнала его из комнаты и заперла в ванной. Он стоял там и считал удары, пока не смог больше выносить, затем выломал дверь ванной и вырвал ремень из ее рук, остановив ее.

Тогда мне было шесть.

Шесть лет, когда я понял, что работа копом делает с моими родителями. Шесть лет, когда я понял, что они могли видеть потерю человечности друг в друге, но не в себе, и каким-то образом отчаянно пытались удержать друг друга вместе против влияния организации, чьи требования солидарности были недалеки от газлайтинговых методов культа, создающих менталитеты, которые никогда не будут подвергать сомнению их догмы.

Мои родители не были теми копами, которые бы заботились о преступлениях против квир-детей. Они заботились бы о преступлениях против цветных людей, конечно, но они также были склонны подозревать цветных людей в том, что они сами навлекли это на себя. Даже имея квир-сына, они просто… не были из тех, кому есть дело. Под кодом синих была черта.

Любой, кто не вписывался в стандарт, был по ту сторону этой черты и не заслуживал тех крупиц эмпатии, что у них остались.

Иногда я задаюсь вопросом, какими могли бы быть мои родители, если бы полицейский департамент моего родного города не добрался до них. Я никогда не узнаю. Мой отец был копом до дня своей смерти, а мать ушла из полиции, когда мне было около двенадцати — но она никогда не была прежней, никогда не была способна на эмпатию или человеческую связь в безопасной, здоровой манере.

Я говорю себе, что никто из них не мог знать, кем они станут. Я говорю себе, что когда они вступали в полицию, у них были идеалы стать чем-то лучшим.

Я говорю себе многое.

А затем превращаю эти вещи в истории. Истории о копах, которым небезразличны такие преступления. Истории о копах, которые не просто отмахиваются от растущего уровня убийств ЛГБТКИА+ людей по всей Америке. Истории о копах, которые видят, что служба в полиции делает с человеком, и борются с этим, чтобы сохранить свою человечность и эмпатию. Копах, которые видят не «нас против них», а просто людей, которых они наняты защищать.

Копах, которые лучше, чем мои родители когда-либо были.

Но чтобы они могли лучше справляться с такими преступлениями, преступления должны были сначала случиться.

Вот откуда я исходил, когда решил начать этот сериал с такой жуткой истории. У меня была цель. Идея.

И теперь у меня есть законченный роман.

Мне придется оставить вам, дорогой читатель, решение, удалось ли мне что-то с этим сделать.

— К.