ПОНЯТИЯ И ФОРМЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО В ЛЕНИНИЗМЕ

В этом тексте мы попробуем обозначить проблемное поле, в которое неосознанно входим, оказываясь в левом политическом дискурсе, который находит свой исток в ленинской партийной организации и в ленинских методах борьбы. Нечто, принимаемое нами как очевидное и необходимое для авангардной партии пролетариата (монополия на истину, конфликт, как исходная точка политического процесса; взаимоотрицание этики и политики), оказывается стартером для развёртывания жестокого противостояния не только вовне, супротив классовых врагов, но и внутри партии, что было особенно актуально для нас. 

При написании заметки мы обращались, кроме книг утверждённого марксистского канона, к писателям не столь популярным или даже очевидно враждебным всякой левой теории. Нам жизненно необходимо «остранение»; нужна оптика извне, способная подтолкнуть партийцев к самокритике и деятельному переосмыслению (что не всегда означает отказ от) нашего наследия.

I 

Полемика вокруг первого пункта устава РСДРП между большевиками и меньшевиками отсылает нас к некоторой гносеологической установке, суть которой мы сейчас постараемся объяснить. Согласно Ленину, партия и класс не тождественны (вопреки мнению Троцкого версии 1904 г., к слову). Пример конкретного спора: по Мартову всякий стачечник может назвать себя членом партии, исходя из самого факта принадлежности к рабочему классу и ведения борьбы за экономические интересы этого класса. Однако по Ленину одного только факта репрезентации недостаточно. Социал-демократия должна прежде всего руководить стачкой/руководить классом. 

Это утверждение основывается на том, что именно авангард класса, в виде партии профессиональных революционеров, обладает объективным знанием о мире для того, чтобы привнести это сознание в массы трудящихся (что в данной схеме не способны подняться выше организации профсоюзов и экономической борьбы, не способны подняться до борьбы политической). Далее, оппоненты Ильича по славной традиции оказываются анархистами и оппортунистами, что хотят равнять всю партию по среднемедиальному рабочему-горняку, и ими же предлагается создать максимально широкую сеть, включающую в себя как можно большее число трудящихся. Сообразно этому утверждению, различные рабочисты полагали так: партия с.-д. представляет интересы трудящихся, потому они (пролетарии) должны быть представлены в ней как можно шире. На то в основном находилось два возражения:

1. условия политической борьбы в Российской Империи вынуждают строить узкую закрытую сеть революционеров-заговорщиков;
2. не всякий рабочий обладает достаточным классовым сознанием для эффективного принятия решений/действенного управления партией и т.д.

Сейчас нам важно остановиться на втором пункте и отметить следующее: партия авангарда занимается именно что репрезентацией интересов трудящихся и целей всего класса. Потому в процессе принятия решений о том, каковы эти цели, или при формулировании интересов не обязательно должны быть представлены все пролетарии. В некоторых случаях можно вовсе обойтись и без них. Интеллигент Ленин претендовал на возможность репрезентации постольку, поскольку обладал достаточным количеством времени и материальных ресурсов для получения надлежащего образования и составления этого самого объективного знания о мире, которое, по его мнению, соответствовало целям и интересам рабочего класса. 

Таким образом, лежащая в основании этой полемики гносеологическая установка – вопрос об интеллектуальном (следовательно, политическом) авангарде. Может ли партия, признающая своей целью уничтожение всякой экономической эксплуатации, всякого угнетения по расовому, национальному, религиозному, гендерному и прочим признакам, борющаяся за упразднение демократии для меньшинства во имя демократии для большинства, в долгосрочной перспективе ставящая себе задачу создания бесклассового общества равных возможностей для каждого человека, в своей борьбе с правящим режимом поступиться провозглашенным ей принципом подчинения меньшинства большинству, объявить себя вправе говорить от лица класса, являясь его передовым отрядом, малой частью, признать себя буквально хранилищем сознания, которое ещё только предстоит привнести в массы? 

Как указывают исследователи политической философии Карла Маркса (Хорхе Дотти, к примеру), эта логика авангардизма находит своё начало ещё в проектах «диктатуры разума» эпохи Просвещения, в частности у якобинцев. Если весь исторический процесс разумен, не важно, управляется он гегельянским абсолютным духом, подчинён идее справедливости у Руссо или развивается согласно законам материалистической диалектики – верх одержит тот, кто обладает монополией на абсолютную истину. Подобная исключительность неминуемо ведёт к противостоянию не на жизнь, а на смерть.

Чётко обрисовать данную посылку позвольте следующей цитатой из некролога Чернова о Ленине:

«И если Ленину было дано оставить собственный отпечаток на доктрине классовой борьбы, то этот отпечаток следует искать в его интерпретации диктатуры пролетариата, пронизанной концепцией той воли, которая и составляла саму сущность его личности. Социализм означает освобождение труда, а пролетариат есть плоть и кровь трудящихся масс. В самом пролетариате, однако, есть пролетарии более и менее чистой породы. Далее, если необходима диктатура пролетариата, то в соответствии с теми же принципами внутри самого пролетариата должен быть авангард, осуществляющий диктатуру над рядовыми пролетариями. Это должна быть своего рода квинтэссенция – настоящая пролетарская партия внутри пролетарской партии, таким же образом должна существовать диктатура более сильных элементов над другими, более нестойкими. Таким образом, получается иерархическая система диктатур, вершиной которой является, и не может не являться, личный диктатор. Им и стал Ленин.»

Для начала XX в. в Российской Империи это было как никогда актуально. И да, до сих пор мы имеем проблему культурной гегемонии и небольшого процента пассивного люмпен-пролетариата, но картина не такая ужасная, как то было у эсдеков столетие назад. Когда мы провозглашаем лозунг «Коммунизм при нашей жизни!», мы не просто бросаем громкую фразу, но делаем важный вывод о наличной ситуации: объективные условия для строительства нового общественного уклада есть уже сейчас. И речь не только о технологическом и экономическом развитии, но и о кратно возросшей сознательности населения. Образование стало куда более доступным, обмен любой информацией упростился донельзя, и у многих людей, относящихся к рабочему классу, есть возможность самостоятельно овладеть знаниями об обществе и сформировать определённую политическую позицию.

Мы произвели реконструкцию этой, возможно, очевидной мысли для того, чтобы сказать: да, вопрос революционного руководства прямо связан с ленинскими категориями истины и классового сознания. Основой всякого движения является заложенное внутри противоречие, и если мы признаём себя большевиками-ленинцами, то нам надлежит не только перечитывать «Что делать?», но и рефлексировать над прочитанным, производить критическую пересборку ленинизма, т.к. в нём всегда внутренне заложен конфликт, требующий нашего в нём участия.

В дискуссии с нашими оппонентами мы имели дело с частностью, возведённой в принцип: революционное руководство = группа управленцев, не занятых более нигде, кроме как в партии, и никак иначе. Но формы эффективного формирования революционного руководства могут быть иными, что мы и пытаемся доказать. Оттого тезис «против узкого органа, значит — против революционного руководства» звучит вдвойне смешно. Старик Гегель писал: человек ошибочно признаёт всё существующее за необходимое бытие, тогда как то или иное явление может существовать случайно, быть вредным и не-необходимым. К вопросу об иной форме существования революционного руководства замечательно высказался один из товарищей: «Если организация без узкого органа — это организация анархистов, то я готов быть анархистом».

Принимаемая ленинская категория классового сознания из «Что делать?», как чего-то изнутри недоступного рабочему классу, вкупе с описанной выше логической ошибкой и влиянием родовых пятен буржуазного строя породила в случае ОКИ чудовищную химеру, где партия авангарда превращается в офис эффективных менеджеров, чья работазаключается в сидении в уютной комнате с кондёром, написании статей и периодических поездках по городам с целью донести генеральную линию. Эта героическая жертва бытия кадровым работником исполкома на деле есть не повышение эффективности работы, но заточение самых важных сфер партийной жизни в золотую клетку офиса, куда попасть могут «не только лишь все».

В тексте «Методологические заметки к вопросу об организации» Лукач пишет следующее:

«Макс Вебер очень верно определяет этот тип организации: “Для всех них общим является то, что к ядру персон, в чьих руках находится активное руководство, <...> примыкают «члены» с намного более пассивной ролью, в то время как масса членов корпорации играет лишь роль объекта”. <...> Партия разделяется на активную и пассивную часть, причем последняя может быть приведена в движение только от случая к случаю и всегда лишь по команде первой. <...> Подобно всем другим формам “цивилизации”, такие организации также основаны на точнейшем, механизированном разделении труда, на бюрократизации, на точном расчете и разделении прав и обязанностей. Члены партии взаимосвязаны с организацией лишь абстрактно понятой частью своего существования, и такие абстрактные взаимосвязи объективируются как раздельные права и обязанности.
Действительно активное участие во всех событиях, действительно практическое поведение всех членов организации возможно только путем включения совокупной личности. Только когда деятельность в некоей общности становится центральным личным делом каждого отдельного участника, могут быть сняты разделение прав и обязанностей, эта организационная форма проявления отделения человека от своего собственного обобществления, его раздробления общественными силами, которые над ним господствуют.»

Ранее мы говорили о «родовых пятнах буржуазного строя», потому как ни один член пролетарской партии не избавлен от влияния той среды, в которой он воспитан. Обстоятельства формируют человека, а уж после человек – обстоятельства. И, конечно, одним из обстоятельств нашей жизни при капитализме является меритократический идеал о «власти лучших». Контрабандой он проник в нашу организацию, отравляя умы и подслащая уста теоретиков ОКИ. Так, наши оппоненты часто употребляли понятие “Второй слой руководства”, предполагая разделение органов власти на два: узкий, мобильный и имеющий реальную власть и широкий, способный лишь к одобрению (или неодобрению) первого. Конечно, мы второсортные люди уже при существующем режиме, потому удивляться такому положению в партии нам не впервой. Необходимо проанализировать саму идею меритократии, власти достойных, которой на самом деле руководствовались «старшие товарищи».

Актуальным исследованием по теме может стать произведение Б.Ю. Кагарлицкого «Восстание среднего класса». Конкретно, глава с лаконичным и нужным нам названием «Меритократия». Приведём оттуда отрывок, который проиллюстрирует мысль.

«На самом деле любой привилегированный класс, любая господствующая группа объясняла свое положение тем, что они "лучше". <...>
Другое дело, что обоснование превосходства с течением времени меняется. <...> Советские чиновники рассказывали народу, что обладают "единственно научной, передовой идеологией". Эту же идеологию должны были изучать простые смертные, но предполагалось, что начальство ее все равно знает лучше. Всем остальным оставалось лишь стараться изо всех сил и, играя по правилам, надеяться, что система вознаградит за усердие.»

Поэтому, возможно, любая дискуссия после взаимного истощения аргументов приходит не к своему логичному завершению, но к призыву ещё раз «почитать книжки». Согласно той же логике мы спорили не с членами ОКИ, но якобы с самим Лениным. Очевидно считывается апелляция к авторитету, к некоему знанию, которым, исходя из гносеологической установки, этот доверенный камрад обладает в полной мере. Но в современных реалиях полемика и спекуляция на почве марксизма осложняется для любителей авторитетов тем, что Ленина и других авторов канона читало большинство членов партии; также и большинство наших товарищей вне партии не являются поголовно безграмотными, а порой могут превосходить нас в знаниях по отдельным вопросам. Здесь не идёт речи о формировании своеобразной «пролетарской культуры», как то было описано у А. Богданова. Скорее важно отметить общее развитие культуры, не всегда означающее 100% наличие классового сознания, но всё же позволяющее нам опираться на большую вовлечённость образованных масс в политику и активное участие этих же людей в партийной жизни.

II 

Всякий авангард существует для того, чтобы вести стоящее позади войско в атаку. В ленинском слоге очевидны постоянные аллюзии на ведение боевых действий. Наиболее красочно ленинское понимание политики опишет только отрывок из его же текста «Крах II Интернационала».

«Возьмем современное войско. Вот — один из хороших образчиков организации. И хороша эта организация только потому, что она — гибка, умея вместе с тем миллионам людей давать единую волю. <...>. Вот это называется организацией, когда во имя одной цели, одушевленные одной волей, миллионы людей меняют форму своего общения и своего действия, меняют место и приемы деятельности, меняют орудия и оружия сообразно изменяющимся обстоятельствам и запросам борьбы.
То же самое относится к борьбе рабочего класса против буржуазии. <...> Этот вид классовой борьбы относится к участию в выборах, как штурм относится к маневрам, маршам или к лежанию в траншеях.»

Но Ленин, конечно, был не первым в утверждении политики, как поля боя.

«История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов.»

Для Маркса и Энгельса, как философских наследников Гегеля, борьба противоположностей является исходной точкой человеческого взаимодействия в классовом обществе. Совершая схожий манёвр через гегелевскую философию права, к аналогичным выводам приходит правый мыслитель, коронованный юрист Рейха, Карл Шмитт. В работе «Понятие политического» он подробно останавливается на данном тезисе, полагая, что основой политического взаимодействия является практика разделения на «друзей» и «врагов». Сам Шмитт уделял больше внимания именно категории «врагов», что, впрочем, закономерно, раз уж мы говорим о логике постоянной борьбы. Следует суммировать основные выводы из труда сумрачного тевтонского гения:

1) любая политическая общность находится в первую очередь в конфликтном отношении к другим общностям;

2) каждый нормативный порядок по ту сторону общности неизбежно представляется опасным;

3) благонадёжное функционирование политической общности требует высокой степени интеграции. 

Следует уточнить, что, согласно Карлу Шмитту, политика - это взаимодействие между государствами, тогда как внутри них она нежелательна, т.к. всегда приводит к нестабильности и хаосу. Это было выражением его личных переживаний – жил и работал он в неспокойное время 20-ых гг. в Веймарской Республике, где объявление чрезвычайного положения было событием частым, а тогда ещё действующий президент Фридрих Эберт и вовсе, к вящему позору страны, проиграл суд по обвинению в национальном предательстве. 

В нашем анализе шмиттеанский концепт тесно примыкает к ленинской политике войны, которая ведётся именно что внутри государства, между классами.

III

Неудивительно, что в коммунистическом дискурсе существуют два представления о политическом процессе: как о войне и как о товарищеской дискуссии.

Военные метафоры в большевистском дискурсе совершенно не случайны. Политика, понимаемая как столкновение классов-антагонистов, предполагает победу одной стороны над другой. Смерть капиталу или смерть под пятой капитала — все прочие формы являются временными и промежуточными. А поскольку капитализм создаёт своего могильщика, то и победа капитала оказывается лишь временной. 

Так или иначе, политика-война означает невозможность примирения. Когда речь идёт о классовой борьбе как борьбе «партий» (в широком смысле, как политических представителей) пролетариата и буржуазии, сомнений быть не может: это война. Однако помимо этого существуют политические отношения между теми, кто претендует на звание «партии пролетариата»: оставив вопрос о наших отношениях с анархистами или левыми реформистами для другого раза, обратимся к отношениям между коммунистами. Применима ли логика войны здесь? Виктор Чернов в некрологе Ленину заявляет однозначно (подчёркивание наше):

“Будучи марксистом, он верил в «классовую борьбу». По его мнению, гражданская война является неизбежной кульминацией классовой борьбы. Можно даже сказать, что для него классовая борьба являлась лишь зародышем гражданской войны. Разногласия в партии, серьезные или пустяковые, он всегда пытался объяснить как эхо классовых антагонизмов. Он стремился избавляться от нежелательных элементов, изгоняя их из партии, и, делая это, он «честно» прибегал к самым низким средствам. В конце концов разве не является разнородная партия недопустимым конгломератом антагонистических классовых элементов? А с антагонистическими классовыми элементами следует обращаться по принципу «на войне как на войне».”

Однако это упрощённый и подчёркнуто-внешний взгляд. Безусловно, и у Ленина, и у (что гораздо важнее) ленинистов существует представление о том, что в рабочей партии периодически появляются «классово-чуждые элементы». Сталинисты используют это в качестве оправдания систематических чисток в организации, при этом классово-верной неизменно оказывается позиция большинства руководящего органа. Но, как указывали Грант и Вудс в работе «Ленин и Троцкий (ответ Монти Джонсону)», сам Ленин не считал любое разногласие чем-то драматическим. Мы приведём в этом тексте ту же цитату, что и они:

«Во-первых, по поводу любезнейшего (говорю это без иронии) предложения Аксельрода „сторговаться“. Я охотно последовал бы этому призыву. Ибо вовсе не считаю наше разногласие таким существенным, чтобы от него зависела жизнь или смерть партии. От плохого пункта устава мы еще далеко не погибнем!»...

Несмотря на то, что впоследствии Ленин признал за этим разногласием более глубокие, в текущем политическом процессе он демонстрировал способность к договорённостям и компромиссам. Далеко не каждое его политическое поражение заканчивалось размежеванием, и далеко не каждая победа закреплялась изгнанием оппонентов из партии или легальной политики (последнее, к слову, случалось чаще, но это требует отдельного разговора). Это означает, что существует политика за пределами «территории войны».

Мы не станем разбирать все возможные вариации такой политики, остановившись на «товарищеской дискуссии». Нельзя сказать, что товарищеская дискуссия для нас является чем-то абсолютно новым: как организация ОКИ родилась в процессе дискуссии двух других организаций. Дискуссии в политических организациях вообще должны быть чем-то нормальным и обыденным. Однако не каждая дискуссия предполагает требование включения в сложившийся порядок невключённых и, следовательно, изменения этого порядка. Не каждая дискуссия становится политической, но наша — стала, причём приобрела чрезвычайную остроту.

Что является основанием для существования товарищеской дискуссии? Очевидно, некая общность, которая позволяет нам считать друг друга товарищами. Надо признать — общность дала трещину. Но ситуация, в которой отношения внутри руководства хуже отношений внутри всей организации, можно считать нормальной. Более того — обратная ситуация, при которой отношения между членами организации хуже отношений между членами руководства намного страшнее. 

Итак, товарищество. Что его составляет? Известную формулу строительства организации в порядке «идеи-тактика-организация» не следует здесь рассматривать, поскольку в таком случае товарищеской дискуссии об идеях быть не может, и любое идейное разногласие является основанием для разрыва. Напротив, дискуссия об идеях должна быть абсолютно нормальным явлением, только так идеи могут быть в действительности живыми и обновляющимися. У нас есть общее более существенное основание, общее дело под названием пролетарская революция. 

Тем не менее, в рамках этого большого общего дела существуют дела поменьше. К примеру, это дело установления диктатуры пролетариата, которое не разделяют анархисты. На основании этого мы можем говорить о том, что существуют товарищеские общности различного масштаба, одной из которых и является Организация Коммунистов-Интернационалистов. В чём состояло наше общее дело до раскола? Любые утверждения, кроме принятых организацией документов, являются спекуляциями и попыткой представить своё дело, как уже ставшее делом организации. В качестве таковых документов выступают Устав, Программа, а также резолюции ЦК и Съезда. Это конституирующие заявления партийного суверена, и даже не соглашаясь с ними, мы обязаны признавать их и, если речь идёт о действиях или ограничениях, соблюдать. При этом мы, как члены организации, участвуем в их составлении и принятии. Таким образом, понимая партию, как республику – то самое общее дело – мы становимся её «гражданами», товарищами.

Республиканское сообщество Локка формируется как способ прекратить состояние войны всех против всех. Заявления «большинства» о кризисе руководства в связи с наличием в нём постоянных разногласий заставляют нас вспомнить интерпретацию Карлом Шмиттом другого республиканского теоретика – Гоббса. Согласно ей, суверен должен прекратить распри внутри сообщества, чтобы последнее могло вести борьбу с другими сообществами (в случае Шмитта – с государствами, в случае теперь уже ПКИ – с другими классами). Массовые исключения ознаменовали это подавление: демократические оговорки не помогли.

Однако гражданские войны случаются, и более того, в случае с классовыми обществами являются для коммунистов как минимум желательными. Итогом такой войны может быть утверждение старого республиканского порядка в новом качестве (США), переоснование республики (РСФСР) и распад республики (Югославия или Корея).

IV

Исход дискуссии, в которой этот текст был первоначально написан, очевиден: она стала политической войной, причём, по средневековому выражению, «плохой войной», лишённой всяких ограничений. Теперь же перед нами встаёт два вопроса:

1. Где находится грань, за которой товарищеская дискуссия заканчивается и начинается политическая война? 
2. Возможна ли в рамках коммунистической политики ограниченная политическая война?

Если цель всякой дискуссии – достижение истины, то политическая война никогда не ставит себе такой задачи. Её истина лежит в плоскости гегемонии и властных отношений, отчего только уничтожение оппонента, вывод его из политического поля является удовлетворительным исходом. Авангардизм позволяет существовать иным мнениям, пока не возникает необходимости в их учёте, когда обозначение самого существования уже ставит под угрозу истинность той или иной политической установки авангарда. Такое презрительное отношение, можно подумать, дозволительно только к нашим «экзистенциальным врагам» – классу капиталистов. Однако в любой товарищеской дискуссии, что исчерпывает себя, за доводами оппонента принято видеть «мелкобуржуазный уклон». В таком случае необходимость очищения ортодоксии, зерна от плевел, развязывает руки, открывая возможность перехода от словесной полемики к политическим репрессиям.

Как мы отмечали ранее в пункте I, революционная борьба за власть над истиной не есть выдумка одних марксистов. «Диктатура Разума» Робеспьера открыла гильотинированием ящик Пандоры, который захлопнулся только с обезглавливанием самого Председателя Национального конвента (впрочем, он тоже не был последним казнённым – термидорианцы казнили Гракха Бабёфа, который и сам предполагал для них такую же участь). 

«Начав использовать гильотину в качестве инструмента социальных перемен, Максимилиан де Робеспьер, бывший когда-то президентом Якобинского клуба, продолжал использовать ее для консолидации власти своей фракции республиканского правительства. Как это принято у демагогов, Робеспьер, Жорж Дантон и другие радикалы воспользовались помощью санкюлотов, разгневанной бедноты, чтобы вытеснить более умеренную фракцию, жирондистов, в июне 1793 года. <...>
К началу 1794 года Робеспьер и его союзники отправили на гильотину огромное количество людей, по крайней мере, таких же радикальных, как они сами, в том числе Анаксагора Шометта и так называемых Разъяренных, Жака Эбера и так называемых эбертистов, протофеминисток и аболиционисток Олимп де Гуж, Камиллу Демулен (у которой хватило наглости сказать своему другу детства Робеспьеру, что “любовь сильнее и долговечнее страха”) - и жену Демулена, в качестве благоприятной меры, несмотря на то, что ее сестра была невестой Робеспьера. Они также организовали гильотинирование Жоржа Дантона и сторонников Дантона вместе с другими бывшими союзниками.»*

* – https://vk.com/@-133610200-against-guillotine

Революционная политическая война, не знающая собственных границ, великая пожирательница сил и крови, ступая по кромке ей же обнажённого ножа, сталкивает прогрессивные левые силы в пропасть, потенциально возводя на Олимп бонапартистскую контрреволюцию. Всё это не значит, что нам не нужно политическое противостояние внутри рабочего движения. Более того, оно неизбежно, и именно стремление прекратить его лежит в основании культа гильотины. Остаётся один только вопрос: как возможна такая ограниченная политическая война, что не приводила бы к полному уничтожению проигравшей стороны?

Вернёмся к тому, что обосновывает логику гильотины. Многие революционеры – и в этом отношении многие коммунисты сходятся с анархистами – воспринимали будущее общество, как принципиально бесконфликтное, лишённое политики. Дискуссии и споры в таких обществах представляются чем-то ограниченным по времени и по масштабу и вписывающимся в общий идейный консенсус. Левые любят ругать идею Конца истории, но гегелянец Фукуяма лишь приложил к неолиберализму мысль, которую гегелянец Маркс уже приложил к коммунизму – мысль о высшей и конечной идее, завершающей мировую историю. Предполагая, что текущая революция – последняя, или по крайней мере надеясь на это, революционеры-якобинцы стремятся устранить оппонентов не из-за кровожадности, любви к авторитарности или желания мести (и в этом мы не согласны с автором приведённой выше статьи). Они считают, что политические разногласия попросту больше не нужны, ведь главный вопрос будущего уже разрешён, причём разрешён наилучшим образом. Любые дальнейшие политические дискуссии и политические процессы, с их неопределённостью, несут в себе угрозу отклонения от полученного оптимума и победы контрреволюции. Поэтому запрет фракций в РКП(б), вводившийся в качестве временного, стал постоянным – он вписывался в логику отмирания политики (вместо отмирания государства).

Однако урок якобинцев, убивавших наших непосредственных предшественников-коммунистов, состоит в том, что наши представления о себе, как о (буквально) последнем слове о политике иллюзорны. Любой консенсус является временным, и консенсус революционной волны – не исключение. Любая попытка отмены и завершения политики на деле приводит к её вытеснению и маскировке. Невозможно вообразить себе контрреволюцию в мире завершённой политики, поскольку из общества уже исключена возможность новой революции – и именно на этом покоились сталинистские режимы. Под грохот праздничного салюта, знаменующего отмену политики, легко можно пропустить эту контрреволюцию. В обществе, которое уже предопределило своё будущее и не нуждается в политике, не может быть места политической революции.

Слова Маркса о том, что коммунизм – это начало подлинной истории человечества не обязательно трактовать, как конец всякой политики. Признавая фундаментальную неискоренимость разногласия – хотя бы в силу заимствованной у Гегеля диалектики – мы не должны воображать, будто способны создать общество, свободное от кризиса и внутренних противоречий. Более того, признавая общественные противоречия в качестве источника развития и политику в качестве сферы, где они главным образом разворачиваются и артикулируются, мы должны проявлять к политике известное уважение. Иначе она, преждевременно похороненная, вернётся к нам для жестокой мести, подобной падению ДРГ в 1980-90-х годах.

Собственно, это и ставит перед нами вопрос о других, отличных от буржуазных, формах политики. Очевидно, что современные крупные политические партии, с их боссами, внутренней иерархией и аппаратом несовместимы с коммунистическим обществом. И простое воспроизводство этих политических машин в переходный период также не будет способствовать построению коммунизма. Идеи о свободных ассоциациях слишком общие и не дают нам никакой опоры в представлении субъектов будущей, коммунистической политики. Поэтому мы должны сместить акцент с самих субъектов на взаимодействие между ними.

Вышеупомянутому Карлу Шмитту принадлежит концепция оберегаемой, т.е. ограниченной международным правом, войны, выдвинутая как альтернатива дискурсу о «справедливых» и «несправедливых» войнах (имеющему общие черты с риторическим оформлением революционных распрей). Дьявольская логика юридического ума такая: если правила войны нигде не предписаны, это не преступление, поскольку правонарушение есть отклонение от некой юридической нормы, а в войне таковых нет. И тем не менее она является продолжением политики! Поскольку же для Шмитта принципиально — политика это прежде всего взаимодействие между державами, райхами, — война должна быть «легальной» в том смысле, что у неё должен быть писаный кодекс и надзирающий арбитр, который мог бы сказать этим борющимся райхам, где они преступили черту.

Мы полагаем, что приведённые нами рассуждения о правилах ведения геополитических войн применимы также к войне внутри коммунистической партии. Институции, кажущиеся избыточными в «мирное» время, могут быть использованы, чтобы сделать политические разногласия (а при реальном вовлечении членов организации в политику они неизбежны!) менее разрушительными и если не направить боевую энергию обратно в русло товарищеской дискуссии, то, по крайней мере, не довести борьбу до состояния, в котором всякое представление о товариществе, об общем деле утеряно и реанимации не подлежит. Опыт ОКИ лишь доказывает необходимость легализации фракций и платформ, равно как и существования институтов, охраняющих такой порядок.

Писаные правила ведения войны работают лишь тогда, когда все участвующие стороны находятся в равном положении. Государство может воевать «легально» лишь с другим государством. В отношении же противника с отличным статусом (например, группы мятежников или террористов) преступать черту не возбраняется. Но логика войны на уничтожение (которой в сущности является и классовая борьба пролетариата) не терпит юридического и морального равенства сторон. Поэтому верным средством достижения победы становится объявление врага вне закона через лишение его политической субъектности. 

Ровно это мы могли наблюдать, когда внутреннюю оппозицию «большинство ЦК» нарекло нелегальной «параллельной оргструктурой». Подобное будет происходить всякий раз, когда оппозиция находится в серой зоне и имеет право на существование ровно до тех пор, пока нынешнее партийное руководство не увидит в ней врага и не расправится с ней в лучших традициях «справедливой войны», восходящих к средневековым представлениям о наказании вероотступников. И (снова процитируем Ленина) от плохого пункта устава мы еще далеко не погибнем. А что действительно угрожает партии, так это неупорядоченная, не подчинённая общим для всех законам склока между идейными течениями, каждое из которых уверено в своей монополии на истину и следовательно, праве на тотальную гегемонию. Тут можно вспомнить, как Лев Троцкий, находясь в лагере центристов, критиковал большевиков, резюмируя «историческую мораль Лондонского съезда»: 

«Можно, конечно, рассуждать так: большевизм олицетворяет партийное развитие и ведет борьбу только за интересы партии. Поэтому его «атаки» уже по самому существу своему анти-фракционны. Но с этой точки зрения, вполне естественной у официозного историографа, исчезает самое понятие фракционных интересов. Я же скажу: если б для меня было так же несомненно, как для моего друга Каменева, что большевики — это партия в ее будущем, я отнесся бы к их тактике еще с большим осуждением. За большие цели нужно уметь бороться большими средствами. Если вы надеетесь одержать идейную победу, не вносите разложения в самую атмосферу идейной борьбы. Грубая фракционность вашей тактики состоит в поразительном несоответствии между большой целью и мизерными средствами. Ваши политические атаки гораздо больше похожи на организационный подвох, чем на принципиальный шаг. И я говорю: фракция, которая так борется «под знаменем партийности», и доколе она так борется, не способна объединить партию».