ПОЭТ, ВНУК ПОЭТА

«О том, что я внук русского поэта, я узнал ещё в раннем детстве, лет в пять. Потом, когда увлëкся поэзией, стихи деда очень поразили меня своей глубинной метафорикой. Она мне показалась чисто русской. Я читал их и раньше, но в силу возраста они казались мне очень простыми. Совершенно не умел тогда вчитываться в стихи. Когда поступил в Воронеже, съездил к деду на могилу — и почувствовал незримую связь между ним и мной, между двумя поколениями поэтов. Талант, я считаю, во многом передался мне именно от Алексея Тимофеевича».

Спросил: «Помните ли, что ваш прадед погиб в первый год войны? Что в подворье вашего родового дома в Гражданскую сначала расстреляли двоих то ли красных, то ли белых, а потом, уже в Отечественную, пленного красноармейца? Всё это имеет для вас значение?» 

«Да, про прадеда мне рассказывал отец. Он пропал без вести во время ночной переправы через Дон. Про расстрелы в подворье тоже знаю и помню. Можно сказать, это микропроекция всей истории России на одно маленькое место — хтонь Гражданской войны и великое горе Отечественной. Мой род прошëл через все эти страдания для того, чтобы я мог жить и творить. И я восхищаюсь их силой духа. Простой русской выдержкой, благодаря которой мы с вами сейчас говорим». 

Спросил: «А вы знаете, что ваша прабабушка, мать деда-поэта, размовляла? У вас, может быть, есть наследственный интерес к украинской культуре?»

«Прабабка говорила на суржике. Это нормальное явление для Воронежской области и в принципе всего Дикого поля. Это часть русской языковой культуры. 

Интерес к тем землям всегда был больше исторический, нежели сугубо культурный. После третьего прочтения «Тараса Бульбы» увлëкся историей Запорожской Сечи, вперемешку в плейлисте у меня тогда играли как русские народные или казачьи песни, так и украинские, особенно люблю «Ой, чий то кінь стоїть». Ну и по материнской линии у меня в роду практически чистая Малороссия. Прадед с Полтавщины, поднимал целину в Казахстане». 

Спросил: «Раз о музыке вспомнили — что слушают ваши товарищи?»

«В располаге играют Саграда, «25/17», Каспер, SHTIL. Часто слышу Хаски. Причëм ребята не только слушают, но и поют. Даже народные. Мы с товарищем, например, когда было тяжело на полигоне, пели «Апрель» Цоя: идëм по посадке и напеваем тихо в два голоса. Музыка здесь помогает, бодрит, вытягивает».

Ещё спросил: «Как вы для себя внутренне сформулировали готовность идти воевать?»

Ответ был: «Россия должна быть единой. Сейчас мы отстаиваем наше право на возрождение империи в еë новом, пока сокрытом от нас обличье. И посчитал нужным действовать здесь и сейчас, несмотря на то что сидел на относительно неплохом месте. Я уехал помочь русским людям вернуть свой дом. Что касается хохлов, они в очередной раз крепко повелись. Сейчас это огромная масса обманутых русских людей. Их всех надо вернуть домой, а для этого нужно вернуть их дом, вырвать его из лап Европы. И я уповаю на то, что у нас это получится. Поэтому в каком-то плане для меня эта война — гражданская, что очень печально и больно. «Любит, любит кровушку русская земля» — и с этим ничего не поделаешь. Остаëтся только продолжать то, что начали. По-другому — никак».

Иллариону Прасолову 21 год. 

Надо здесь сказать «всего 21»?

Или «уже 21»?

И ещё одну вещь напоследок хотел бы сказать. 

Кого из представителей тихой лирики ни вспомню — без труда могу вообразить себе их наследников на этой войне. 

Как воевали на всех — вплоть до Отечественной — войнах героические дети Пушкина, как героически воевал в Отечественную сын Есенина, так же легко я могу вообразить наследников, скажем, Рубцова (когда б они были!) посреди этой случившейся с нами беды.

Тем более что и воображать нечего: пример Прасолова говорит сам за себя.

А про эстрадную поэзию и её наследников не скажу ничего. 

Просто не знаю.