ПОЧЕМУ УНИТАЗ В РОССИИ — БОЛЬШЕ ЧЕМ УНИТАЗ

Эссе

Часть 2

7. Почему унитаз в России больше чем унитаз

В 1965 году поэт Евгений Евтушенко написал строки, ставшие крылатыми:

«Поэт в России — больше, чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет».

Общаясь с народом, он имел в виду, что в несвободной стране поэт вынужден брать на себя миссию трибуна, пророка, правдоруба — потому что других голосов правды почти не осталось. Поэт отвечает не только за стихи, но и за совесть нации.

Сегодня, спустя шесть десятилетий, мы вынуждены перефразировать классика: унитаз в России — больше, чем унитаз. Звучит как анекдот. Но это не анекдот. Это диагноз.

В нормальной стране унитаз — это сантехника. Его чистят, иногда ломают, чинят или меняют. Он не вызывает эмоций, не требует вмешательства омбудсменов.

В России 2026 года унитаз в пермском СИЗО-5 стал:

— поводом для карцера (когда спичка перестала работать);

— доказательством вины (хотя никакой вины не было);

— отмазкой для чиновников (письмо Тетерина вместо ответа по существу).

Унитаз здесь — не фаянс. Унитаз — это символ. Символ того, как система умеет превращать любую мелочь в оружие против человека. И как она умеет эту мелочь засекретить, когда правда начинает выплывать наружу.

Спичка не сработала — взяли унитаз.

Система перекладывает карты, как шулер. И каждый раз у неё наготове новая «правда».

Поэтому унитаз в России — больше чем унитаз. Потому что он стал последней инстанцией, точкой, в которой абсурд встречается с безнаказанностью. Наконец, местом, где кончаются факты и начинается тайна.

Вот что мы имеем прежде всего в виду, когда говорим: «Растление «гостайной». «Гостайна» растлевает не только тех, кто её охраняет. Она растлевает саму реальность. Под её покровом можно подменить версию, спрятать преступление, сломать судьбу ребёнка — и назвать это «заботой о безопасности государства».

Унитаз — просто унитаз. Но когда его прикрывают «гостайной», он превращается в орудие лжи.

И с этим орудием система идёт на подростка, который посмел быть умным, честным и патриотичным.

8. Почему Арсений стал лёгкой жертвой системы

Мы уже разобрали механику «секретных» военных судов над детьми и анатомию «особого» содержания в колониях. Но этого знания недостаточно. Оно мертво без главного вопроса: почему гениальный подросток, вундеркинд Арсений, оказался для этой машины столь податливым в изоляции от общества живым материалом?

Чтобы ответить на это, необходимо пристально всмотреться в его возраст и в ту почву, на которой произрастала его психика.

Арсений рос в неполной семье. И здесь, при всём уважении к героическим усилиям его матери, мы должны сказать горькую правду: отсутствие отца — это не бытовая трудность, а онтологический провал в фундаменте личности. Не случайно Кремлёвский полк, этот эталонный слепок государственной системы, отсеивает новобранцев из неполных семей. Опыт утраченного отцовства в возрасте «20 минус 2» невосполним. Юноше, не прошедшему мужскую социализацию, катастрофически не хватает критического скепсиса и социального иммунитета. Ему трудно распознать фальшь в интонациях «серьёзных дядей» при погонах, ведь для него их власть — это суррогат той самой отсутствующей опоры.

В свои 14 лет Арсений был обречён на чрезмерную доверчивость. Это не порок, а психологическая норма, блестяще описанная Леонидом Пантелеевым в рассказе «Честное слово»: мальчик стоит на посту, потому что дал слово, и не может его нарушить, даже понимая абсурдность ситуации. Подросток в этом возрасте не верит в цинизм взрослых, потому что сам ещё не умеет лгать системе.

К этому добавляется подлый союзник времени — нейробиология. Префронтальная кора мозга, отвечающая за просчёт долгосрочных рисков и распознавание скрытых мотивов, окончательно формируется лишь к 20–25 годам. Именно поэтому Арсений не мог, физически не мог просчитать шахматную партию на десять ходов вперёд. Его мозг требовал немедленного признания, «особого статуса» от взрослых, и этот голод заглушал голос инстинкта самосохранения.

Но вот что принципиально. Система, о которой мы ведём речь, не знает ни рыцарских правил, ни моральных исключений. Она всеядна. Она не делает скидку на возраст, на отсутствие отца или на незрелую кору головного мозга. Напротив, она жаждет именно таких — идейных, доверчивых и жаждущих одобрения.

Мораль, этика и нравственность цивилизованного государства для неё — лишь декорации. И когда занавес падает, перед нами остаётся неприглядная правда: система не ломает сильных, она поглощает доверчивых. Она питается их верой в справедливость, как голодный зверь — плотью. Арсений стал лёгкой жертвой не потому, что был слаб, а потому что был слишком человечен для бесчеловечного механизма.

9. О слове, которое в российской действительности может погубить кого угодно

Недавно ушедший от нас Генрих Павлович Падва — адвокат высочайшей пробы — в своё время справедливо наставлял с телеэкрана: «Всего одно неверно сказанное слово может человека навсегда погубить». Однако эта выверенная временем сентенция работает лишь тогда, когда попавшие в критическую ситуацию люди помнят о ней или хотя бы знают её изначально. Но человек устроен так, что, действуя, он совершает ошибки — тем более в возрасте, не отягощённом ни годами, ни опытом.

Именно в таком положении оказался Арсений в свои отроческие четырнадцать лет. Не смогла уберечь его от откровенных шулеров из ФСБ и мать, подписав не глядя исправленный в соседней комнате протокол допроса. В самом деле, кому из неискушённых придёт в голову мысль прочитать текст от начала до конца, усомнившись в совести столь доброжелательных, вполне возрастных «дядей» напротив? Кто заподозрит коварный подлог там, где, по логике, должна торжествовать процедурная чистота?

Отсутствие адвоката в критический момент могло быть компенсировано простейшим заявлением о применении 51-й статьи Конституции РФ. Но и этот элементарный приём правовой самозащиты крошечной семьёй применён не был. Именно эта роковая оплошность и потянула за собой неисчислимые бедствия, обрушившиеся на них снежной лавиной.

Впрочем, от изощрённого коварства «защитников населения» не спасают и восемь десятков прожитых лет. «Силовой лохотрон» устроен так, что в его тенёта, будучи далеко не новичком во взаимоотношениях с полицией, угодил и автор этих строк.

16 марта 2026 года я, поддавшись на «убедительные» уговоры майора полиции Удавихина А.А. (того самого, что представляет отдел по борьбе с экстремизмом) и его напарника майора полиции Пачколина В.А., я на собственном автомобиле (!) привёз его в отдел полиции по Мотовилихинскому району города Перми, якобы для завершения пятиминутной рутины. Результатом же экспедиции майора стало второе задержание и слепленный на скорую руку ложный протокол об административном правонарушении. А еще в придачу ночь в казённом «одноместном номере» без окон, но с воющей круглосуточной приточно-вытяжной вентиляцией. Затем — суды, пересуды, высасывающие время, силы и здоровье.

Разумеется, мои мытарства не идут ни в какое сравнение с бедами Арсения и его матери, по своей наивности поддавшихся на «взрослые разговоры» с теми, кто давно попрощался и с офицерской честью, и с человеческим достоинством.

Арсений Турбин, признанный Российской Федерацией террористом, по факту не нанёс ни ей, ни третьим лицам никакого вреда. Это — правовой нонсенс, в лучшем случае — детская шалость, раздутая до масштабов национальной угрозы. Согласно статье 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, судебное постановление должно быть публичным. Однако мы до сих пор лишены возможности, это наблюдать: всё домогательство государства к несовершеннолетнему ушло под гриф секретности. Это создало предпосылки как к прямому искажению общественного мнения, так и к многочисленным злоупотреблениям властью и служебным положением со стороны должностных лиц.

В итоге право человека на свободное и беспрепятственное выражение своего мнения, задекларированное статьёй 19 того же Международного пакта, оказалось в Российской Федерации отторгнутым у конкретного человека и ушло под гриф секретности. Если же мы спроецируем эту ситуацию на возраст ограниченного в правах гражданина РФ — какое, пусть даже самое чёрствое сердце не содрогнётся от степени низости и подлости античеловеческой системы?

Но ведь, как ни крути, кто, как не мы, народ, согласно статье 3 Конституции РФ, являясь единственным источником власти, осуществляющим её непосредственно и через органы государственной власти, — несём за этот правовой бардак ответственность? Говорю об этом без малейшего давления на чью-то гражданскую совесть и без намёка на ту мораль, которую мы обязаны были впитать с молоком матери. Но если не мы, то кто? И если не сейчас, то когда?

10. Не сотвори себе кумира

Вторая библейская заповедь, запрещающая создавать кумиров, является настольным наставлением даже для законченных атеистов. Ибо любая некритичная увлечённость — будь то идея, человек или институт — отключает в нас главный защитный механизм — способность сомневаться.

Но, несмотря на проверенную веками мудрость, многие из нас с упорством, достойным лучшего применения, погружаются в те или иные верования. Ирина, мать Арсения Турбина, почему-то уверовала во всесилие института российской адвокатуры.

Сама по себе эта вера не была бы предосудительной, если бы она служила делу — в первую очередь делу законного освобождения её сына из тюремных застенков. Однако, к великому сожалению правозащитников Перми, реальность такова: перспектива встретить Арсения на свободе в ближайшее время стремительно тает, как та шагреневая кожа.

Зная об этой проблеме не понаслышке, мне искренне больно публично констатировать этот факт. Но истина дороже. А горькая правда заключается в том, что для Ирины линия защиты (чаще закрытой защиты) Арсения в правовом поле превратилась из стратегии в фетиш.

Именно адвокаты первой волны — и московские, и пермские — строго-настрого рекомендовали ей держаться подальше от неформальных правозащитников, главным инструментом которых являлась гласность. Профессиональные адвокаты, находясь на содержании попавших в беду клиентов, во все времена не были мотивированы на скорейшее завершение процесса. В народе об этом даже сложены уморительные анекдоты.

Но сейчас нам не до смеха. На кону судьба не столько молодого, сколько юного человека, во весь голос заявившего о решительном несогласии с системой. И, как это ни чудовищно звучит, на его пути к физической и духовной свободе теперь стоит его родная мать, отрицающая по научению адвокатов линию защиты, в основе которой — гласность, народная поддержка.

Да-да, вы не ослышались. Речь идёт о той самой забытой гласности, которую почти два века назад ввёл в судебное производство Александр II в ходе своих потрясающих реформ. О том, что это так, а не иначе, прежде всего говорит устройство телеграм-канала «Свободу Арсению», в котором обратная связь отсутствует как таковая.

Безмолвие народа в этом случае идёт на руку лишь тем, кто материально заинтересован в бесконечном затягивании дела. В самом деле: какой смысл одним махом разрубить Гордиев узел, если адвокат не отвечает за результат своей деятельности, а его денежное довольствие эквивалентно двойной ставке профессионального рабочего, при занятости не более 10–20% рабочего времени?

Разумеется, приведённые цифры во многом носят экспертный характер, но они подкреплены полным пониманием того, что Ирина не в состоянии проводить политику сближения двух линий защиты — адвокатской и общественной правозащиты. Это понимание усиливается и тем фактом, что кассационная жалоба в Верховный суд была рассмотрена по настоятельной рекомендации адвокатов в закрытом режиме.

По признанию самой Ирины, ей по-человечески не хотелось, чтобы её слёзы стали достоянием общественного сознания, а вид измождённого карцером сына — предметом глубоких обсуждений. Спрашивается: был ли у Арсения, его штатного адвоката и нештатного защитника в лице матери, хоть какой-то шанс победить в суде, если гриф секретности на процесс был наложен самими же искателями правды?

Вопрос этот риторическим быть не может. Тлен секретности в итоге всё и разрушил.

Но самое страшное в этой истории — не сам факт закрытого процесса и не просчёты в стратегии. Самое страшное то, что понимание этой истины почему-то встречает у Ирины самое яростное сопротивление.

Мы имеем горькую правду, которую не вправе замолчать. Ибо кумир, которому поклоняются вместо реальных действий, становится не опорой, а клеткой. А клетка, даже золотая, остаётся клеткой.

11. Чьей собственностью Арсений Турбин является?

Казалось бы, вынесенный в заголовок очередной главы вопрос лишён всякого смысла. Человек от рождения принадлежит самому себе, ему и решать, как распорядиться своей судьбой.

Но не будем упрощать ситуацию и вычеркивать детские годы, которые заполнены родительской опекой на 90 и более процентов. Никому не придёт в голову утверждать и другую максиму - в свои 17 лет Арсений всё ещё принадлежит маме.

Между тем Ирина, мать Арсения, в моменты обострения дискуссий по тактике защиты своего сына нередко использует назидательную тональность, не терпящую возражений: «Виктор Фёдорович, поймите, у меня украли сына!»

Не поспоришь, грабёж налицо! Но почему эта сентенция должна заставить прикусить язык тех, кто не во всём согласен с методами её борьбы за свободу Арсения и готов идти вместе с ней к заветной цели?

Выше мы уже подробно разбирали непоколебимую веру Ирины во всесилие адвокатуры, на деле стремящуюся погасить энтузиазм тех, кто готов бороться с системой без взимания какой-либо платы за свои усилия и трату личного времени. Сейчас же мне с горестью приходится говорить о том, что едва наметившийся союз единомышленников грозит в любой момент разрушится карточным домиком.

12. Вместо эпилога: Не молчать, не верить на слово, не отступать

12.1. Поучительность истории Арсения

Арсений Турбин — не чья-то персональная собственность. Не собственность системы. Не собственность ФСИН. Не собственность чиновников, прячущих правду за графой «секретно».

Он — человек. Гражданин. Подросток, у которого украли детство, здоровье и свободу. Но не украли — и не украдут — право на то, чтобы о нём говорили. Чтобы его историю знали. Чтобы за него заступались те, кто не спрятался за служебными удостоверениями.

Мы живём во времена двойной морали. Она легко укладывается в басню Крылова «Лиса и Журавль»: с одной стороны, власть предлагает нам жить по закону, в соответствии с первой статьёй Конституции РФ, что для демократического правового государства является абсолютной нормой. Но когда человек или группа лиц пытается реализовать свои права на деле, государство мгновенно «становится в позу» — и тому, кто поверил в правила игры, «сладко» уже не становится.

История Арсения Турбина со всей беспощадностью обнажила пороки современной России, которые не были в чем-то свойственны даже царскому режиму — по крайней мере, со времён судебной реформы Александра II. Текущий четвертьвековой отход от гласности в сторону карательной системы, которую наши деды и бабушки по полной испытали на себе при Сталине, не был стремительным —он оказался методичным. И сегодня этот возврат подтачивает основы благополучия грядущих поколений россиян.

Полная нетерпимость к этому позорному явлению — единственное, что может пробудить в народе ответную реакцию. Связь человека и гражданина с Родиной не должна упасть до уровня эфемерной. Мы обязаны помнить: Родина — это не чиновники и не секретные суды. Родина — это все мы.

12.2. Что уже сделано?

Автором этих строк направлены официальные запросы в Генеральную прокуратуру, в Прокуратуру Пермского края, губернатору региона. Были поставлены вопросы, на которые система пока не ответила:

— Почему прокурор Акбаев Р.К. проигнорировал поручение вышестоящей прокуратуры?

— Почему начальник СИЗО-5 Тетерин А.Б. подменил ответ по существу отпиской про персональные данные?

— Почему «гостейка» была навешена на историю с унитазом и кто именно дал на это распоряжение?

— Будет ли возбуждено уголовное дело о фальсификации доказательств? И если нет — то почему?

Эти вопросы не риторические. Они требуют ответа. И мы будем их задавать до тех пор, пока правда не восторжествует.

Но одними запросами ситуацию не исправить. Мы должны извлечь главный урок из трагедии Арсения: не доверять на слово тем, кто готов клясться мамой, попутно расставляя ловушки сети. Но и мамам невинно потерпевших от государства в своей массе тоже ничто человеческое не чуждо. Их чрезмерная доверчивость к адвокатам, к «серьёзным дядям» в погонах, к букве закона, которую эти дяди пишут сами для себя, — может сыграть роковую роль в судьбе их детей.

Между тем, ничего само собой в жизни не случается. Чтобы добиться результата, мы должны социализироваться и консолидироваться — не выходя при этом за рамки закона, но и не позволяя закону превращаться в ширму для беззакония.

12.3. Что можете сделать вы, читатель?

Первое. Распространите этот текст. Чем больше людей узнают историю Арсения Турбина, тем сложнее системе будет её замалчивать. Слово — единственное оружие, которого она боится.

Второе. Направляйте свои запросы в прокуратуру, в Следственный комитет, Уполномоченному по правам человека. Не ждите, что это сделает кто-то другой. Система устроена так, чтобы каждый, не сомневаясь, думал: «Это не моя война». Но когда она приходит за твоим соседом, а потом и за тобой — оказывается что-либо изменить уже поздно.

Третье. Не молчите. Молчание — лучший друг системы. Голос и гласность — единственное, что она не умеет глушить бесконечно.

Только в консолидации мы можем надеяться на подвижки в сторону общества без войн, без угнетения человека человеком и с благоприятной окружающей средой. Последнее замечание особенно актуально в условиях начавшегося климатического кризиса, непротиводействие которому может разрушить самые впечатляющие мечты человечества.

Мы не знаем, вернут ли Арсению его юность. Но мы знаем одно: если молчать — унитаз победит. А мы не для того писали эту историю, чтобы он имел последнее слово.

Давайте же действовать. Реально. Сообща. Прямо сейчас.

P.S. Автор полностью открыт к сотрудничеству со всеми СМИ и правозащитными организациями. Обращайтесь. Будем вместе добиваться правды — по-человечески, по-граждански, по-русски.

<<< Часть 1