ПЛАТА ЗА ИЗМЕНУ.

Отношения Кристофера Чана и Хван Хёнджина всегда были похожи на затянувшийся танец на острие ножа, где каждый шаг отдавался эхом в сердцах тысяч поклонников, но лишь двое знали истинную цену этой хореографии.

Чан, с его проницательным взглядом и стальным стержнем лидера, вложил в этот союз всю свою нерастраченную нежность, видя в Хёнджине не просто возлюбленного, а музу и уязвимое сердце, которое требовало защиты. Их встречи были расписаны по минутам между графиками записей и мировых туров, но каждый украденный час казался Чану вечностью, наполненной шепотом и прикосновениями, которые он бережно хранил в памяти. Ли Феликс, их общий друг с ангельским голосом и пронзительной харизмой, всегда стоял на периферии этого союза, молчаливо наблюдая за тем, как его лучший друг сгорает в этом чувстве, и подавляя в себе странное, болезненное чувство ревности, которое он принимал за дружескую заботу. Феликс видел то, что скрывалось за идеальной картинкой: нервное напряжение в плечах Хёнджина и отчаянную решимость в глазах Чана, который, казалось, готов был разрушить себя ради сохранения их мира. Каждый раз, когда Чан после очередной ссоры с Хёнджином приходил к Феликсу за советом, последний сжимал кулаки под столом, но с мягкой улыбкой предлагал чай и слушал, отравляя себя надеждой, что эта роль никогда не закончится.

Тот роковой вечер начался как обычная репетиция, но для Чана он превратился в сцену из самого жестокого театра абсурда, когда он, выйдя за забытой водой, случайно увидел в полумраке танцевального зала их с Хёнджином укромное место. Тело Хёнджина, которое он знал до каждого изгиба, сейчас выгибалось в объятиях другого мужчины, чье лицо было скрыто тенью, а поцелуи были такими же жадными и голодными, какими когда-то были их собственные; звуки, которые вырывались из горла Хёнджина, были полны той самой страсти, которую Чан считал своей личной реликвией, и они разбивали его сознание на миллион осколков. Стеклянная бутылка с водой выскользнула из онемевших пальцев Чана, разбившись с хрустальным звоном, но влюбленная пара не заметила этого, поглощенная своим грехом, и только этот грохот вернул Крису способность двигаться, хотя все внутри него кричало о несправедливости и боли. Он не стал устраивать сцен и не выдал себя, потому что статус айдола требовал сохранения лица, но в его груди что-то оборвалось навсегда, и единственный инстинкт, который остался, кричал ему бежать, бежать отсюда, где воздух стал ядовитым. Он выскочил на улицу, игнорируя холодный ветер, который хлестал по лицу, смешивая слезы с каплями начинающегося дождя, и его ноги сами понесли его не к общежитию, а к единственному безопасному порту — к Ли Феликсу. Он ворвался в квартиру Феликса без стука, мокрый, дрожащий и разбитый, и когда Феликс открыл дверь, в его глазах отразился ужас, но он, не задавая лишних вопросов, просто притянул Чана к себе, позволяя тому разрыдаться у себя на плече, впервые за все годы их дружбы касаясь его так близко.

После той ночи мир для Чана разделился на «до» и «после», и он с головой ушел в работу, холодно кивая Хёнджину на общих собраниях, превратившись в каменную статую, в то время как его душа искала приют в тепле, которое излучал Феликс. Хёнджин, заметив перемену, сначала недоумевал, а затем начал бомбардировать Чана сообщениями и звонками, его тон был то молящим, то гневным, но его слова больше не имели для Криса никакого веса, потому что в его памяти жил тот самый образ предательства. Чан блокировал все каналы связи, перестал оставаться с ними наедине и больше никогда не позволил себе смотреть на Хёнджина прежним взглядом; он понял, что любовь прошла, оставив после себя только липкое чувство отвращения и усталости, которое он вымещал на тренировках до седьмого пота. Феликс же стал его тенью и его светом, он помогал Чану собирать осколки его личности, возвращая ему способность улыбаться искренне, и их дружба переросла в то, что оба боялись назвать вслух, но что угадывалось в каждой их заботе и взгляде.