ПЕРВЫЙ МАНИФЕСТ ИНФРАРЕАЛИСТОВ

Мехико, 1976

«До конца Солнечной системы — четыре световых часа; до ближайшей звезды — четыре световых года. Несоразмерный океан пустоты. Но уверены ли мы, что это только пустота? Мы знаем лишь, что в этом пространстве нет ярких звезд; если бы они существовали, были бы они видимы? А если бы существовали тела ни светлые, ни темные? Не могло бы случиться так на небесных картах, как на земных, что города-звезды указаны, а деревни-звезды опущены?»

— Советские писатели-фантасты чесали лица в полночь.

— Инфрасолнца (Друммонд назвал бы их счастливыми пролетарскими мальчишками).

— Пегеро и Борис одни в комнате низшего класса предсказывают чудо за дверью.

— Бесплатные деньги.

Кто пересекал город и вместо музыки слышал лишь свист товарищей, свои собственные слова изумления и ярости?

Красавчик, который не знал, что оргазм у девушки — клиторальный.

(Смотрите, дерьмо есть не только в музеях) (Процесс индивидуальной музеификации) (Конечно, всё упомянутое — явлено) (Страх открытия) (Страх непредвиденных дисбалансов).

Наши ближайшие родственники: снайперы, одинокие жители равнин, опустошающие китайские кафе Латинской Америки, мясники в супермаркетах в их чудовищной индивидуально-коллективной дилемме; бессилие действия и исследования (на индивидуальном уровне или затуманенное эстетическими противоречиями) поэтического акта.

Крошечные яркие звезды, вечно подмигивающие нам из места во вселенной под названием «Лабиринты».

— Танцклуб нищеты.

— Пепито Текила, рыдающий о своей любви к Лизе Андеграунд.

— Он сосет это, ты сосешь это, мы сосем это.

— И Ужас.

Занавесы из воды, цемента или олова отделяют культурный механизм, служащий одновременно совестью и задницей правящего класса, от живого культурного события, отмытого до блеска, в постоянной смерти и рождении, не знающего большей части истории и изящных искусств (ежедневный творец своей собственной безумной ист-ории и своего изумительного из-ящного иску-сства), тела, которое внезапно пробует на себе новые ощущения, продукта эпохи, в которой мы приближаемся на скорости 200 км/ч к туалету или к революции.

«Новые формы, редкие формы», как говорил старина Бертольт, наполовину с любопытством, наполовину с улыбкой.

Ощущения не возникают из ничего (очевидность из очевидностей), но из обусловленной реальности, тысячей способов, как постоянный поток.

— Сложная реальность вызывает у нас морскую болезнь!

Так что возможно, что отчасти это рождение, а отчасти мы сидим в первом ряду на предсмертных муках. Формы жизни и формы смерти ежедневно проходят перед сетчаткой. Их столкновение постоянно порождает инфрареалистические формы: ОКО ПЕРЕХОДА.

Поместите весь город в сумасшедший дом. Милая сестра, воющие танки, песни-гермафродиты, алмазные пустыни, мы живем лишь раз, и с каждым днем видения всё массивнее и ускользающее. Милая сестра, лифты в Монте-Альбан. Затяните ремни, потому что трупы полили водой. Сцена вычитания.

А добрая буржуазная культура? А академия и поджигатели? А авангарды и арьергарды? И определенные концепции любви, хорошие декорации, точный и мультинациональный «Кольт»?

Как я сказал Сен-Жюсту в одном сне: даже головы аристократов не могут использовать нас как оружие.

— Большая часть мира рождается, а другая большая часть умирает, и мы все знаем, что нам всем придется либо жить, либо умирать: здесь нет середины.

Кирико говорит: мысль должна уйти от всего, что зовется логикой и здравым смыслом, должна уйти от всех человеческих проблем так, чтобы вещи предстали в новом аспекте, словно освещенные созвездием, появившимся впервые. Инфрареалисты говорят: Мы собираемся наполнить свои головы всеми человеческими проблемами так, чтобы вещи начали двигаться внутри самих себя — экстраординарное видение человека.

— Созвездие Прекрасной Птицы.

— Инфрареалисты предлагают миру индейство: сумасшедшего и робкого индейца.

— Новый лиризм, начинающий подниматься в Латинской Америке, опирается на способы, которые не перестают нас изумлять. Путь в материю в конечном счете есть путь в приключение: стихотворение — это путешествие, а поэт — герой, открывающий героев. Нежность как упражнение в скорости. Дыхание и жар. Опыт дробовика, структуры, пожирающие самих себя, безумные противоречия.

Если поэт запутался, читателю придется запутаться вместе с ним.

«Эротические книги без орфографии».

ТЫСЯЧА РАСЧЛЕНЕННЫХ АВАНГАРДОВ ШЕСТИДЕСЯТЫХ предшествуют нам.

99 открытых цветов, похожих на разбитую голову.

Резня, новые концентрационные лагеря.

Белые подземные реки, фиолетовые ветры.

«Сейчас тяжелые времена для поэзии», — говорят некоторые, попивая чай, слушая музыку в своих квартирах, разговаривая (слушая) старых мастеров. «Сейчас трудные времена для человека», — говорим мы, поворачивая к баррикадам после рабочего дня, полного дерьма и слезоточивого газа, открывая/создавая музыку даже в наших квартирах, в основном выходящих окнами на разрастающиеся кладбища, где они [sic] в отчаянии пьют чашку чая или напиваются чистой яростью или инерцией старых мастеров.

HORA ZERO («Час Ноль») предшествует нам.

((Разводи павианов — и старухи тебя искусают)) [исп.: Cría zambos y te picarán los callos].

Мы всё еще в четвертичном периоде. Мы всё еще в четвертичном периоде?

Пепито Текила целует фосфоресцирующие соски Лизы Андеграунд и смотрит, как она уходит на пляж, на котором прорастают черные пирамиды.

Повторяю: поэт — это герой, открывающий героев, как упавшее красное дерево, возвещающее о начале леса.

— Попытки последовательной этики-эстетики вымощены предательствами или жалким выживанием.

— И именно индивид сможет пройти тысячу километров, но в конце концов дорога съест его.

— Наша этика — Революция, наша эстетика — Жизнь: одна-единственная-вещь.

Для буржуазии и мелкой буржуазии жизнь — это вечеринка. Каждые выходные у них праздник. У пролетариата нет вечеринок. Только ритмичные похороны. Это изменится. У эксплуатируемых будет грандиозный праздник. Память и гильотины. Чувствовать это, проживать это в определенные ночи, изобретать грани и влажные углы — это как ласкать кислотные глаза нового духа.

Путешествие стихотворения через сезоны бунта: поэзия, рождающая поэтов, рождающих стихи, рождающие поэзию. Не электрический переулок / поэт с руками, отделенными от тела / стихотворение, медленно вытесняющее его Видение его Революции. Переулок — это сложная точка. «Мы собираемся изобретать, чтобы открыть его противоречие, его невидимые формы отказа, пока оно не объяснится». Путешествие акта письма через зоны, совсем не благоприятные для акта письма.

Рембо, возвращайся домой!

Подрыв повседневной реальности современной поэзии. Заточения, ведущие круговую реальность к стихотворению. Хороший ориентир: безумец Курт Швиттерс. Lanke trr gll, o, upa kupa arggg, — гласит официальная линия, фонетические исследователи, кодифицирующие вой. Мосты Noba Express — против кодификации: пусть кричит, пусть кричит (пожалуйста, не вынимайте карандаш или бумагу, не записывайте его, кричите вместе с ним, если хотите участвовать), так пусть кричит, чтобы увидеть, какое лицо у него будет, когда он закончит, какие еще невероятные вещи мы переживем.

Наши мосты к игнорируемым станциям. Стихотворение, взаимосвязывающее реальность и нереальность.

Конвульсивно.

Чего я могу требовать от нынешней латиноамериканской живописи? Чего я могу требовать от театра?

Более показательно и выразительно — остановиться в разрушенном из-за смога парке и видеть людей, пересекающих авеню группами (которые сжимаются и расширяются), когда так много автомобилистов, как и пешеходов, спешат к своим лачугам, и это час, когда выходят убийцы, а жертвы следуют за ними.

Какие истории на самом деле рассказывают мне художники?

Интересная пустота, фиксированная форма и цвет, в лучшем случае пародия на движение. Холсты, которые послужат лишь яркими плакатами в комнатах инженеров и врачей-коллекционеров.

Художник устроился поудобнее в обществе, которое с каждым днем всё более «художник», чем он сам, и именно там он оказывается безоружным и зарегистрированным как клоун.

Если картина художника X встречается на какой-нибудь улице Марой, эта картина приобретает статус забавной и информативной вещи; в гостиной она так же декоративна, как железные кресла буржуа / вопрос сетчатки? / и да, и нет / но было бы лучше найти (и, к сожалению, систематизировать на время) взрывной фактор, классово сознательный, на сто процентов озабоченный работой, в противопоставлении ценности «работы», которая ему предшествует и обусловливает его.

— Художник покидает студию и ЛЮБОЙ статус-кво и наполняет свою голову чудесами / или садится играть в шахматы, как Дюшан / Картина, которая показывает, как нарисовать её снова / И картина нищеты, бесплатная или достаточно дешевая, незавершенная, сопричастная, ставящая под вопрос сопричастность, безграничного физического и духовного расширения.

Лучшая живопись Латинской Америки — та, в которой есть даже бессознательные уровни, игра, праздник, эксперимент, дающий нам реальное видение того, кто мы есть, и открывающий нам, что мы можем сделать. Лучшая живопись Латинской Америки — та, которую мы рисуем зеленым, красным и синим на наших лицах, чтобы узнать себя в непрестанном созидании племени.

Старайтесь бросать всё каждый день.

Архитекторы, оставьте строительство сцен внутри и протяните руки (или сожмите их в кулаки, в зависимости от места) к этому пространству снаружи. Стена и потолок становятся полезными, когда они используются не только для сна или защиты от дождя, но когда они устанавливают — начиная, например, с ежедневного акта сна — осознанные мосты между человеком и его творениями или моментальную невозможность таковых.

Для архитектуры и скульптуры инфрареалисты отталкиваются от двух точек: баррикады и кровати.

Истинное воображение — это то, которое взрывает, проясняет, впрыскивает изумрудных микробов в другие воображения. В поэзии и в том, что есть, путь в материю всё еще должен быть путем в приключение. Создание инструментов для повседневного подрыва. Субъективные сезоны человеческого бытия с их прекрасными деревьями, гигантскими и непристойными, подобно лабораториям для экспериментов. Установление, видение знаков параллельных ситуаций, мучительных, как глубокая царапина на груди, на лице. Бесконечная аналогия лица. Их так много, что когда появляются новички, мы их даже не считаем, хотя сами создаем их / глядя в зеркало. Ночи мучений. Восприятие открывается посредством этики-эстетики, доведенной до предела.

Галактики любви появляются на наших ладонях.

— Поэты, распустите волосы (если они у вас есть).

— Сожгите свой мусор и начните любить, пока не дойдете до бесценных стихов.

— Мы не хотим синтетических картин, нам нужны огромные синтетические закаты.

— Лошади, бегущие со скоростью 500 км/ч.

— Огненные белки, прыгающие по огненным деревьям.

— Пари о том, кто моргнет первым — нерв или снотворное.

Риск всегда в другом месте. Истинный поэт — это тот, кто всегда отпускает самого себя. Никогда не задерживается слишком долго в одном месте, как партизаны, как НЛО, как белые глаза узников в вечных цепях.

Слияние и взрыв двух берегов: творчество как дерзкое граффити, начатое сумасшедшим ребенком.

Ничего механического. Весы изумления. Кто-то, возможно Иероним Босх, разбивает аквариум любви. Бесплатные деньги. Милая сестра. Либидозные видения, подобные трупам. Маленькие мальчики, срезающие мясо поцелуев до декабря.

В два часа ночи, после того как мы были в доме Мары, мы слушали (Марио Сантьяго и некоторые из нас) смех, доносившийся из пентхауса девятиэтажного здания. Они не останавливались, они смеялись и смеялись, пока мы спали внизу, прислонившись к разным телефонным будкам. На мгновение было достаточно того, что только Марио продолжал обращать внимание на смех (в пентхаусе гей-бар или что-то подобное, и Дарио Галисия говорил нам, что полиция всегда бдит). Мы делали телефонные звонки, но монеты были сделаны из воды. Смех продолжался. После того как мы покинули этот район, Марио сказал мне, что на самом деле никто не смеялся, это был записанный смех, и там наверху, в пентхаусе, небольшая группа или, возможно, один-единственный гомосексуал молча слушал свои записи и заставлял нас слушать.

— Смерть лебедя, последняя песня лебедя, последняя песня черного лебедя — НЕ в Большом театре, а в боли и невыносимой красоте улиц.

— Радуга, которая начинается у фильма категории «Б» и заканчивается бастующей фабрикой.

— Чтобы амнезия никогда не целовала нас в губы. Чтобы она никогда нас не целовала.

— Мы мечтали об утопии и проснулись с криком.

— Бедный одинокий пастух, возвращающийся домой — вот оно, чудо.

Заставлять появляться новые ощущения.

Подрывать повседневность.

О.К.

БРОСЬТЕ ВСЁ СНОВА.

ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ В ПУТЬ.

Роберто Боланьо, Мехико, 1976